Ловчие

— Значит, идём? — предложил Джек. Ноги от стояния на морозе начинали индеветь, воздух щипал ноздри и щёки, заставлял глаза слезиться.

— Идём, — кивнул Брок.

****

Он бежал меж деревьев, взрывая чёрным носом снег. Чихал, рычал от радости и снова зарывался носом в свежую морозную перину, месил сугробы тяжёлыми, широкими лапами. На придушенного перепела, болтающегося в пасти, налип целый ком снега, но когда это мешало? Дом был близко, он уже чуял пряный аромат печного дыма.

Вдруг он остановился. Всмотрелся вперёд, вдаль, прижавшись палевым брюхом к разрытому снегу. Глухо зарычал. К дому шли люди. Незнакомые. Опасные — такое сразу чувствуется. Были уже близко, никак не успеть раньше, не предупредить его. Он завертелся вокруг себя, не понимая, что делать. А потом выплюнул добычу, уселся прямо в сугроб, задрал голову вверх и громко, с чувством завыл.

****

— Останьтесь снаружи, — попросил Брок, подходя к добротным воротам во двор. — Я пойду один. Так больше вероятности, что это не сочтут за вторжение. Но будьте готовы к чему угодно. Первыми не нападать, даже если будут провоцировать. Только в случае серьёзной угрозы.

— Я с тобой пойду? — поинтересовался Джек, чуть прихватывая за локоть.

— Нет, — обрубил Брок, скидывая на снег перевязь с охотничьими ножами. Ножи больше напоминали короткие мечи и выглядели устрашающе. — Тут будь. Пожалуйста, — сказал он, посмотрев прямо в глаза. Джек словно потух, но послушался. Присел на запорошенную поленницу и снял ножны. Положил меч на колени.

Именно в этот миг раздался волчий вой. Столь же чуждый яркому дневному солнцу, сколь нагоняющий ледяную жуть.

— Что это? — вздрогнув, спросила Гай. Её арбалет уже был заряжен и удобно лежал в руке, не взведённый. Со взведённым соблазн спустить крючок будет слишком велик.

Брок прислушался и улыбнулся.

— Это хозяин. Сказал, скоро будет, просил подождать. Что ж, пойду я. Никакой самодеятельности без меня, — напомнил он своим и, наклонясь перед низкой дверной перекладиной, шагнул в сени.

В комнате — той самой, с печью и расстеленной перед ней шкурой, сидел однорукий парень. Сейчас, при щедром свете дня Брок явственно разглядел — парень. Молодой совсем. И ста лет нет. Он сидел, опираясь здоровой рукой на массивный стол и сжимая спуск заряженного тяжёлого арбалета. Стрела смотрела прямо в грудь Броку. Такая в теле сделает дыру размером с кулак, ещё и внутренности на себя намотает, зазубренная.

— Я с миром, — тихо сказал Брок и медленно, чтобы не нервировать ещё больше, поднял руку ладонью вверх.

— Добрые гости без стука и приглашения не ходят, — ответил парень, всё так же трогая пусковой крючок пальцем. Нежно так, ласково. — Кто вы и зачем пришли? Явно ведь не по кузнечному делу?

— Почему? — вдруг удивился Брок. — Оружие нам надо заточить. А тут арбалетами встречают.

Парень побледнел и ощерился. Между бровями залегла складка, а волосы, не убранные в хвост, висели тёмными патлами у скул.

— Ты мне зубы не заговаривай, мне сказали…

Вдруг откуда-то сбоку, словно из невидимого лаза, в комнату запрыгнул волк. Огромный, тяжёлый, в светло-палевого оттенка шубе. Брок хмыкнул про себя. Лет пятьдесят, не меньше, не видел подобного окраса. Истинный, ещё и из высших. Всё странне́е и странне́е пахла эта история.

Волк подошёл к столу, ткнулся лобастой головой в колено однорукому. А потом развернулся и низко, раскатисто зарычал. Брок улыбнулся. Вдохнул побольше воздуха и, чуть напрягшись, перестраивая глотку и терпя обжигающий ошейник, зарычал тоже. Негромко, приветственно.

Однорукий округлил глаза. Брок знал. От такого его рыка шерсть, даже если её не было в человеческой ипостаси, поднималась на загривке. Волк удивлённо потряс головой и сел рядом. Словно заинтересовался, но доверять ещё не начал.

— Но… как? — растерянно спросил однорукий. — Я тебя не чую совсем…

Брок улыбнулся снова — спокойно, мягко. Надеясь, что не щерит на них зубы. И отвёл ворот рубахи под стёганкой, показывая магический обруч и алую, обожжённую полоску кожи под ним.

— Ловчие! — воскликнул однорукий. — Долго же вы…

— Значит, письма ты писал, — сказал Брок, расставляя кое-что в голове по местам.

Волк встал на лапы, встряхнулся и уставился на однорукого не мигая. «Не знал», — с интересом отметил про себя Брок.

— Я писал, — согласился однорукий. — Потому что, Стеф, устал я бегать. Уже столько лет бегаем, с места на место, с места на место, и везде одно и тоже. Сколько можно? Пора с этим завязывать. Пан или пропал, Стеф, хватит с нас. Я отсюда никуда — слышишь? — не собираюсь уезжать. Мне здесь нравится.

Он вздохнул и опустил голову, пряча лицо за волосами, а волк выглядел недоумевающим. Снова сел, прижал уши. Пару раз мазнул хвостом по доскам пола. Словно задумался.

— О чём речь? — поинтересовался Брок.

Однорукий выдохнул и, наконец, убрал палец с крючка, разрядил спусковой механизм. Однозначный жест дружелюбия.

— Речь о том, что нам нужна помощь, чтобы разобраться с одним доставучим ублюд…

Волк предупреждающе зарычал, прижав уши.

— А, — махнул однорукий, — лучше с ним говори. Я больше ничего не скажу, не моя это беда.

Он уже встал и хотел было уйти в сторону кухни, как Брок решил закрепить успех мирных переговоров:

— Я Брок.

— Бак, — без выражения ответил однорукий. Налил воды в небольшое ведёрко и принёс его обратно, поставил на печь. — Оставайся, отвар малиновый выпей. На улице мороз стоит.

— А ты почему не, — Брок явственно скосил глаза на волка. Тот заворчал. Бак нахмурился, словно из него зуб тянули. — В шкуре-то теплее.

— Не могу потому что, — ответил. — Вот и не.

— Если это то, что я думаю, — Брок уставился на завязанный чуть ниже локтя рукав, — я могу помочь.

Бак выронил из рук сухой пучок малины, ощутимо ароматной даже за пару шагов.

— Лучше не шути так, — сказал он, нахмурившись. Нагнулся и поднял малиновые ветки с высохшими листьями и ягодами. — Ты ведь не магус.

— А я и не шучу, — пожал Брок плечами и подошёл к столу. Сел на крепкий деревянный стул. Он отлично знал, что такое сеть Мораны. Питается телом и духом оборотня, препятствует изменению, вытягивает волю к жизни. Сколько же он её носит, что она ему руку по локоть отъела? — Сколько ты сеть носишь? Сколько не перекидывался?

Бак ответил сквозь зубы, не оборачиваясь.

— Полтора года. И если честно, еле держусь, чтобы не отгрызть себе руку совсем.

Брок присвистнул. Вот это крепкий малый.

— Это не поможет. Если эта дрянь прилипла, даже отгрызи ты руку — поползёт от плеча. Ты ей просто одолжение сделаешь. Пока она всё тело не опутает и не иссушит — не успокоится.

— Кто же такое придумал… — выдохнул Бак поражённо и зло. Сел рядом. В зрачках колыхалась белая ярость.

— Не я, — чётко ответил Брок. — И не для вас это придумано. А для свихнувшихся, переевших человечины оборотней. Крайне действенная штука.

Повисло молчание. Волк встал, подошёл ближе и уставился на Брока немигающим взглядом голубых глаз. Красивый, шельма.

— Я могу снять её, — сказал Брок. — Но пока нам никто не мешает, давайте закончим с делами? Чтобы у меня не было к вам вопросов. Я должен убедиться, что у вас есть подвал, и что он оборудован правильно.

— Конечно, — кивнул Бак и, кинув пучок малины в ведёрко, накрыл его деревянным блюдом. — Пойдём вниз, я покажу всё. Пока заваривается.

Они спустились в подвал. Помимо погреба там были две дубовые двери, толстые и тяжёлые даже на вид, окованные по кругу железными полосами.

— Серьёзно, — оценил Брок. Заглянул внутрь. Глухие комнатки без окон, но использовалась явно только одна. В ней валялось изгрызенное в щепы полено.

— Мы чтим человеческие законы, — сказал Бак. — Каждое полнолуние Стеф встречает тут, хотя прекрасно себя контролирует. Мне приходится сидеть с ним всю ночь и разговаривать. Знаешь, Брок. Если сидеть в таком мешке в одиночестве — вот тогда можно сойти с ума. А вовсе не от луны.