Страница 26 из 27
Она умерла, когда мне и трех не было. Но я помнила ее: красивую, высокую, с такими же темными, как и у меня, волосами. Ее крепкие объятия и шепотом сказанные слова: «никогда не кричи, и не злись! Пройди мимо, не накличь беду». Долгое время повторяла эти слова как песенку. И вот, погляди, совсем и не песенка…
Вспомнилось давнее, когда, не сдержавшись, заорала на наших мальчишек, что мучали собаку, так, что сбежали не только они, но уковыляло и само животное. А я потеряла голос тогда надолго…
И вот сейчас, глядя на свое отражение, думала, а дальше-то что? Меня выгонят или оставят? Как быть с проректором, который почему-то больше цеплялся за воспоминания о моей прошлой жизни, чем за чудище…
- Так, ну и кто тут сырость кровавую разводит?! Кто, я спрашиваю?!
Задумавшись, не сразу поняла, что обращаются-то ко мне. И это посреди пролеска и озера, где никого быть не должно!
- Мама! – прошептала тихо, и дернулась от воды.
- Не поминай мать всуе! - с середины озера на меня смотрело нечто. – Отвечай, ты кто!
- А ты кто? – неведомое мне ранее любопытство победило страх.
- А ты на-а-аглая, - протянуло оно, – люблю таких! Все, давай знакомиться! – и вода забурлила, горкой двинувшись в мою сторону.
Что я там говорила про страх? Но от самого берега все же отступила еще на несколько шагов и, как оказалось, вовремя.
- Я – Воль, - на том месте, где только что сидела, бултыхнула вода и вывалилось нечто…
- Ты кто? – я медленно скользила взглядом по зеленому чешуйчатому хвосту, что плавно перетекал в пузатое брюхо и покрытую мхом грудь. Венчало всю эту «красоту» маленькая шея и большая, как водяной пузырь, голова с густыми синими волосами, в которых блестели камешки и ракушки. А лицо вполне себе было человеческое, только мужское…
- Нравлюсь же, - урчащим голосом сказало нечто. – Ведь вижу, что нравлюсь, - он поводил из стороны в сторону хвостом. – Да, я непозволительно хорош, говорят лучшая партия среди местных озёрников, - он посмотрел на меня темными глазами и проурчал: - Так кто же ты, красавица? - и отвесив сей сомнительный поклон, протянул ко мне свою лапищу.
- Но-но! – я отпрыгнула и, уперев руки в бока, проговорила: - Ты, давай, прекращай тут это! А то как закричу, мало не покажется…
Озёрник не ожидал такого поворота совершенно. Раз, и руки его опустились, два, и на лицо набежала тень обиды. Ну, помилуй Единый, почти как моя Иза, которая у соседки увидела платье получше. Три: на округу раздались плач и стенания:
- Никто меня не любит! Никто меня не хо-о-очет! Никто не приголу-у-бит, - надув нижнюю губу, смотрел на меня весьма и весьма укоризненно. – Ну что за жизнь, у одинокого, всеми покинутого, - он закатил глаза и продолжил: - Все! Решено, буду топиться! Уж лучше так, чем века коротать…
И вот не то, чтобы мне стало его жалко, но все же интересно:
- А ты давно здесь, чешуйчатый? – спросила, по-прежнему не приближаясь.
На меня он недовольно зыркнул и, оценив расстояние, все же ответил:
- Меня звать - Воль, дремучая неблагодарность, нос от меня ворочающая! – и отвернулся, усиленно пыхтя.
- Ну, так я тебя не держу, - села, подобрала ноги и сорвала колосок, делая вид, что рассматриваю небо. – Плыви куда собирался. Я сюда первая пришла.
Молчание было не долгим, пыхтение становилось все громче и, наконец, не выдержав, он обернулся ко мне:
- Нет, ты вообще откель такая будешь? – и возмущения столько.
- Из Академии, а что?
Лицо озёрника вытянулось, глаза округлились, а рот приоткрылся.
- Эй, - я помахала перед ним подобранной веткой, - ты чего? Воль, а Воль, ты живой?
Но вместо хоть какого-то ответа, он просто нырнул в озеро. Странный тип. Я осталась сидеть на месте, выжидая. И не зря, как оказалось.
- Вот совсем не уверен теперь, - сказал, едва его зеленая голова показалась над водой. – Не, ну если из само-о-ой Академии, то да, тогда ясно, - прищуренный взгляд и он уточняет: - А метка-то есть?
- Вот, - я подтянула рукав платья, показывая светящий лепесток. – А что тебе ясно? – задала волнующий вопрос. И откуда он знает про метку?
Пока озёрник мялся, видимо размышляя, стоит ли доверять сокровенные мысли первой встречной, да еще такой «красавице», я вновь легла на спину, глядя в темнеющее небо. Красиво-то как и дышится по-другому: глубоко. А еще чудное чувство появилось, словно от земли ко мне ниточки тянутся, а по ним из меня уходит все плохое, черное…
- А чего это ты делаешь? – подозрительным голосом протянул Воль после долгого молчания.
- Лежу.
- Просто? – еще более подозрительно уточнил он.
- А можно по-другому?
- Ну, - протянул он, а я прямо почувствовала подвох, - лежать можно по-разному: весело и непринужденно, особенно если компанию составляет…
- Брось ты свои срамные намеки, - закинула руки за голову, - посмотри, как тут хорошо!