Эндора

Рука легла ниже, под ребра. Катя смотрела вверх, туда, где устало гудела лампа, и старалась думать о мелочах. О странной картине на стене Эльдаровой квартиры. О запахе осеннего ветра. О шелесте книжных страниц. О чем угодно, лишь бы не о том, что несколько часов назад он был рядом — и в то же время невероятно далеко, в ином пласте реальности.

— Молодец, — сказал Рудин откуда-то издалека. — Еще немного.

Ладонь опустилась на живот. Теперь Катя точно знала, что вытерпит эту пытку, не закричав. Жжение усилилось настолько, что вместо огня Катя стала ощущать пронизывающий холод, а потом оборвалось, и расплывшийся перед глазами мир снова обрел резкость и четкость очертаний.

Рудин выглядел довольным. Катя смела надеяться, что теперь он отпустит ее с миром, раз уж получил все, что нужно. В губы ткнулась белая пластиковая соломинка — Рудин поднес Кате коробочку апельсинового сока.

— Пей, — приказал он и, когда Катя послушно сделала несколько глотков, промолвил: — Пока лежи, я еще не закончил.

— Я не тороплюсь, — сказала Катя. — Похоже, у меня сегодня выходной.

— У тебя даже больничный, — откликнулся Рудин. Запустив пальцы в карман, он достал смартфон, некоторое время что-то в нем искал, а затем сообщил: — На ближайшие две недели ты поступаешь в мое полное распоряжение. Завтра утром поедем на новую квартиру. Можешь взять с собой голема, если хочешь. Будет помогать тебе до сортира добираться.

Катя поморщилась. В последнее время она просто органически не переваривала грубости и хамства. Оценив выражение ее лица, Рудин удовлетворенно кивнул, помедлил еще минуту и засунул телефон обратно в карман.

— Тебе еще что-то нужно? Сейчас? — осведомилась Катя.

— Да, мы с тобой весь день проведем вместе. Пока я, так сказать, наживку забросил. Буду ждать клева.

— На здоровье, — процедила Катя и, когда Рудин помог ей спуститься с мертвецкого стола, принялась одеваться. Все суставы ломило, а глаза наполняло жжением, словно ей в лицо бросили пригоршню песку, и это ощущение жестокой простуды невольно заставляло Катю двигаться быстрее и бодриться. Если ей случалось заболеть, то она не отправлялась в кровать, а включала музыку и принималась танцевать — простуда и грипп пугались такого необычного подхода и довольно скоро убирались восвояси. Когда она застегнула последнюю пуговицу на халате, Рудин задумчиво промолвил — словно говорил не Кате, а себе:

— Я подозревал, что вы тогда смоетесь. Где Оборотень — там всегда какая-то заковыристая дрянь. Типа тебя.

Катя сделала вид, что не слышит. Рудин специально осыпал ее ядовитыми уколами — он явно чего-то добивался, но Катя никак не могла понять, чего именно. Может, просто хотел еще и еще раз причинять боль за тогдашний побег от трибунала.

Она и сама не осознала до конца, что произошло в следующее мгновение: буквально только что Рудин, нагло развалившись, сидел в ее кресле — и вот уже лежит в углу, не подавая признаков жизни. Бодро проскакав по кафелю, смартфон рассыпался горстью пластиковых брызг, и Катя испытала яростную радость по этому поводу. На сверкающей поверхности стенной панели она увидела свое размытое отражение — пылающую нестерпимо белым пламенем птицу, раскинувшую руки. Птица откинула голову назад и издала душераздирающий крик, в котором слились и боль, и горечь, и торжество.

Душа Кати дрожала натянутой струной. Золотые энергетические крючки, засаженные Рудиным ей под кожу, скрипели и вибрировали, пытаясь вырваться, выдрав куски плоти, и эта боль привела Катю в себя. Белое свечение погасло, и Катя рухнула на пол. По кафелю плеснуло красным — Катя с каким-то равнодушием поняла, что это ее кровь. Рудин неожиданно проявил невероятную прыть — он выполз из угла, морщась от боли, и приблизился к Кате. Его довольная улыбка настолько резко контрастировала со страдальческой гримасой, что Катя едва подавила дрожь.

Он был счастлив. Непередаваемо. Кажется, он готов был расцеловать Катю на радостях.

— Умница, — проговорил Рудин, расстегивая ее рубашку. — Моя ж ты умница, все отлично сделала. Максимальный прорыв способностей идет в моменты стресса, конечно… Ай, умница!

Катя обессиленно вздохнула и закрыла глаза. На груди пламенел отпечаток огромной шестипалой ладони, но она его не увидела.