И оживут слова, часть I

Всемила пробовала со Златкой посекретничать, мол, что да как с этим хванцем, доколе Радим в побратимство играть будет? Потому что одно дело – жена, тут уж Боги так велели: жена должна быть. А другое дело, когда вот так, ниоткуда… но Златка сделала вид, что не понимает, а может, и вправду не понимала, почему Всемиле он не по нраву. Защищала хванца, хвалила по-всякому. А Всемила смотрела, как светятся глаза золовки, и думала, что будь это не Злата, то уверилась бы Всемила в том, что любятся эти двое за спиной Радима. Только… Злата бы не стала. Горяч Радим, не простит. Да и сложно было представить Злату с хванцем. Он ее чуть не на полголовы ниже. А мужчина должен быть… мужчиной. Воином. Таким, чтобы дух захватывало.

Всемила подумала о тех, кто цветы украдкой через забор перекидывал да жаркие взгляды бросал. Только вот ни от одного из них дух не захватывало. Не встретила, что ли, пока своего единственного? А встретить уже хотелось. Только суженый этот… Ну да ладно. До этого еще вон сколько – Радима уговорить можно. Он в обиду не даст.

Это вон, может, воины да Златка думают, что раз однорук, так это доблесть. А Всемилу аж озноб при мысли о суженом брал. Мужчина должен быть мужчиной. А тут… калека какой-то. Она часто вспоминала, как Радим по молодости тоже едва руки не лишился. Уж тогда испугались они – словами не передать. Да вот только Боги миловали, переболел, да с рукой остался. Пусть и подводила порой. Всемилка иногда думала, что было бы, если бы Радим так… а только дурное все думалось. Выходит, и она дурная, если для нее раз без руки, уж и не человек… И хорошо, что Боги миловали. Гнала Всемила от себя те мысли.

А потом она вдруг поняла, что нужно сделать с чужаком. Как ей это в первый раз придумалось, Всемила не помнила. Словно всегда эта мысль в ней жила да только ждала, когда чужак появится да Радимку у нее забрать попробует. Сначала она вправду хотела добром. Нет, конечно, не подружиться с чужаком, но хотя бы понять, как от него избавиться по-доброму.А для того нужно было сперва хванца одного застать да посмотреть как он себя с ней, Всемилой поведет. Только в то время, как хванец без Радима был, Всемила дома сидела, потому как девка после темна не выходит да и далеко одной нельзя было. А уж там, где его встретить можно было, он всегда при Радиме. А тут как поговоришь, коли они с братом ни на полшага друг от друга не отходят? И не сделаешь ничего.

Правда однажды Всемила решила чужака и при брате проверить: нарочно корзинку уронила – посмотреть, что хванец сделает. Радим того не заметил: чуть впереди шел, а хванец быстро нагнулся, корзинку поднял, да еще рушник, выпавший из нее, сложил ловко да аккуратно и молча Всемиле передал. Чего она сама ждала – не понятно, то ли что он тоже корзинку ту не заметит, то ли что слова какие скажет. А он смолчал, и Всемила со злости даже не поблагодарила – молча бросилась брата догонять. Рассердило ее то, что он даже взгляда на нее не бросил. Будто и не человек она. Со Златкой вон и смеется, и говорит… И решила Всемила, что добьется от него ответа, чего бы ей это ни стоило.

Так вот у них и получалось. Делала она что-то такое, чтобы Радим не видел, а хванец все молчал. Раз уж совсем нарочно его Всемила толкнула. Будто бы оступилась, когда через канаву перескакивала. Хванец-то ни ростом, ни силой не вышел – стыдоба, а не побратим воеводе. Он, не ожидавший толчка, веретеном крутанулся, но на ногах устоял да еще обернувшегося Радима успокоил, мол, ничего, оступился. И на Всемилу снова не взглянул.

Злило это – сил не было.

А потом судьба свела их наедине, как Всемиле и хотелось. Пришла она в дом Радима, да того не застала. Девчонка, что у Златки в помощницах жила, дверь отворила да в хлев убежала, а Всемила в дом пошла. Она чувствовала себя хозяйкой. И хоть даже мать здесь себя гостьей вела, уступая Злате, Всемила уступать не собиралась. Она – роднее всяких Злат, и это ее дом. Понятное дело, сильно она не самовольничала, но и лишний раз позволения у Златы не спрашивала, что ей делать здесь, а что нет.

Златы в передней не оказалось, и Всемила решила посмотреть в покоях. Да так и обомлела. Где это видано? В доме воеводы, да вот так… без присмотра!

Хванец стоял на скамейке и что-то ковырял над дверью.

– Что ты здесь делаешь? – резко спросила Всемила, надеясь, что он свалится со своей скамейки.

Но тот даже не вздрогнул, только посмотрел на нее спокойно и сказал:

– И тебе поздорову.

Всемила сощурилась. Учить ее вздумал!

– Делаешь что?

– Уже ничего, – ответил хванец и спрыгнул со скамейки.

В руках он держал большой резец. Всемила посмотрела на горку стружек на полу, на его засыпанную стружками рубаху и спросила:

– Мести здесь кто будет? Думаешь, я?

– Зачем? – спокойно ответил хванец. – Я сам.

Он убрал резец в сумку, что валялась на полу, и начал быстро сметать стружки в кучу. Всемила смотрела на него и думала, что хваны странные. Ну где это видано, чтобы воин пол мел? А девка здесь на дворе на что? Злата для того ее и держит! Но хванцу она говорить этого не стала. Пусть метет, раз ума нет.

Тот собрал стружки, ссыпал их на загнетку и, отряхнув руки, оглядел пол, потом посмотрел на Всемилу. Всемила отвернулась – не хотела она, чтобы он на нее смотрел. Не нравился ей его взгляд.

Она подняла голову и посмотрела на наличник над дверью. Оказывается, там был узор. Пока еще не законченный, но уже было понятно, каким он будет. Отчего-то Всемиле захотелось дотронуться до изгибов.

– Что это за узор?

– Хванский, – коротко ответил чужак.

– И Радим позволил его опочивальню чужими узорами портить?

Ждала, что хванец разозлится, но он спокойно ответил:

– Позволил.

– А сделай такой же перед моими покоями! – решила Всемила, круто повернувшись к хванцу.

Тот смотрел так, как порой смотрел на нее Радим. Еще не укор, но вот-вот…

– На твои не стану.

– Не станешь? – сощурилась Всемила. – А если Радим прикажет?

– Даже если Радим попросит – не стану. В узорах сила – тебе такой нельзя.

– Сила? – расхохоталась Всемила. – Я уж выросла из небылиц, хванец! Или ты так не думаешь?

– Думай, как знаешь, – спокойно ответил хванец и направился к двери.

– А почему мне нельзя? - спросила Всемила не столько из любопытства, сколько для того, чтобы задержать его здесь. Когда еще случай выпадет.

– Он для… – хванец помялся, словно не зная, как продолжить, – для мужних жен.

– То есть, коль без мужа, так нельзя?

– Нет.

– А если я себе такой на платье вышью?

Хванец сощурился, словно целился.

– Не нужно.

– А если?

– Это будет просто узор – точно повторить не сможешь, – коротко улыбнулся он.

– А если смогу?

– Если сможешь, беду можешь накликать.

– Так уж и беду?

– Всемила, я не просто так говорю, – голос у хванца звучал примирительно, словно он с дитем неразумным разговаривал. Всемилу даже зло взяло. – Не нужно. А то мне Радиму сказать придется.

– Ах, так! Радиму сказать, значит? – недобро улыбнулась Всемила, передразнивая его глупый выговор. Неприятно он слова произносил – будто песню пел. – А если я Радиму расскажу?

– Про что? – снова прищурился хванец.

– Не знаю. Хотя бы, что приставал ты ко мне, прямо здесь? Как думаешь, слушать он тебя после этого станет?

Хванец замер, точно ему ноги копьями прибили, и смотрел так, будто только и ждал, что Всемила скажет, что пошутила. И хоть ничего такого она бы не сделала, успокаивать его не хотелось. Пусть знает свое место.

– Радим… – хванец закашлялся, словно голос его разом подвел. Оказалось, легко с него спесь сбить. Это только при Радиме он такой – сильный да все знающий, так что Радим как в русалочьи сети попал, слушает его, едва не рот раскрыв. А дошло до дела – вон аж краска с лица сошла.

– Радим – побратим мой. Он знает, что я бы никогда…

– Знает? Он тебя сколько знает? Даже года нет.

– Зачем ты так?

– А затем! – разозлилась Всемила из-за того, что все шло не так. – Побратим? Какой ты побратим?! Не знаю, чем ты там Радима так привязал, да только пустое это все. Ну что ты так смотришь?