Подъем

Можно несколько раз в неделю ходить на прием к психотерапевту, можно часами беседовать с лучшим другом, можно слушать родителей, проживших жизнь, и делать выводы из сюжетов вечерних ток-шоу. Но окончательно осознать свою неправоту можно лишь наедине с самим собой. Ни тогда, когда рядом неравнодушные к тебе люди, готовые тратить свое время, вытягивая тебя из грязи, а когда память услужливо посылает картинки, в которых самые дорогие без лишних умалений твоей вины, глядя в глаза, наотмашь бьют тебя твоими же промахами. Когда слезы в глазах ребенка говорят куда красноречивей, чем едкие фразы, слетевшие с его уст…

Я больше не вернулся в нашу с Ритой квартиру. Она прислала мне в офис коробку с бумагами, которые наспех в нее побросала, и, так и не дождавшись ответа на то и дело раздающиеся от нее звонки, прислала СМС, что выбросила мои тряпки на помойку. Именно тряпки, она была довольно резка в формулировках… Наверное, тяга к откровениям и спокойным диалогам покинула ее, едва я закрыл за собой дверь нашей квартиры. Кто-то сочтет мое решение не переступать порог ее дома слабостью, а я словил себя на том, что за последние семь лет - это единственное правильное решение. Рубить, так без возможности оглянуться, под самый корень. Нет, я не боялся, что, увидев некогда любимую женщину, паду к ее ногам, пожалею о нашем решении и стану возвращать ее в свою жизнь. Я лишь ощутил жуткое отторжение ко всему, что когда-то считал таким манящим, и больше не желал погружаться в эту трясину: ее взгляды, ее ядовитые фразы, которые все же, стоит признать, не лишены смысла, - пресытили меня на долгие годы вперед.

- Андрюша! - мама крепко прижимает меня к себе, кажется, до конца не веря, что я из плоти и крови. - Паша! Господи, что же ты стоишь!

Я удерживаю в объятиях ее хрупкое тело, наслаждаясь позабытым чувством покоя, охватившим меня, едва я вдохнул запах родительского дома. Папа, вышедший из гостиной на довольный зов супруги, деловито снимает очки и откладывает газету на трюмо, чтобы поприветствовать нерадивого сына.

- Вот так сюрприз! - кинув удивленный взгляд на мой чемодан, отец отступает, позволяя мне внести пожитки в прихожую.

Я сообщил им о нашем с Ритой разрыве в августе, хотя неуверен, что они сильно переживали из-за нашего с ней расставания. Прожив три месяца в гостинице, я день и ночь наводил порядок в документации, готовя к продаже все то, что создавал последние шесть лет. И пусть я успел прикипеть душой к уже установленному столицей ритму, я вряд ли испытывал грусть, поднимаясь на борт самолета.

- Пустите? - смеюсь, и сбрасываю с ног кроссовки, делая вид, что не вижу их переглядываний по поводу моего гардероба. Наверно, они уже успели позабыть, когда в последний раз их сын ходил по городу в простом спортивном костюме…

- Глупый какой, - мама треплет меня, как мальчишку, по волосам и довольно прижимает ладони к раскрасневшимся щекам. - Что ж я за мать, если своего оболтуса из дома выгоню? Что ж ты не позвонил? Я бы хоть пирогов напекла!

- Успеешь еще. В этот раз я надолго.

- Правда? - опережает свою опешившую жену мой папа, отчего-то схватившись за сердце, словно ошеломлен моим известием до глубины души.

- Правда. Вернулся. Насовсем.

***

Завтра моему сыну исполнится тринадцать. Добрую половину прожитых им лет я провел вдали от него недодавая, да что уж там, нагло воруя у него воспоминания, которые могли бы согревать его сердце в глубокой старости. Я не поддерживал его, не давал мужских советов, не мастерил с ним скворечник, желая помочь с заданием школьной учительницы, считая более важным работу и свою личную жизнь. Плевать на то, что я многое отобрал у самого себя - мне жить до конца дней с осознанием своей несостоятельности, как отца - его душевная боль всегда будет преследовать меня немым укором в карих глазах, каждый раз, когда наедине с собой я буду вспоминать нашу с ним последнюю встречу. Я потерял право звонить собственному ребенку, теперь игнорирующему мои сообщения и вызовы на своем мобильном, и пал настолько низко в собственных глазах, что теперь реже смотрю в зеркало, всякий раз брезгливо передергия плечами на собственное отражение.

Я бесцельно брожу по городу, в котором когда-то был счастлив. Вот в том кафе мы ели мороженое по воскресеньям, занимая столик у окна, потому что Семка любил вскакивать со стула, с довольной улыбкой махая прохожим. Не каждое воскресенье… И даже не раз в месяц… Это еще одна шпилька в копилку моих проколов. В парке через дорогу я учил его кататься на велосипеде. Ему было шесть. Припозднился? Наверное… А весь ужас в том, что и тогда я вряд ли мог претендовать на звание “отец года”. Пока моя жена сидела на лавочке, краска с которой заметно облупилась и ей пришлось подложить пакет, чтобы не испачкать свою летнюю юбку, а я поддерживал за багажник двухколесный велосипед, опасаясь, что наездник свалится на асфальтированную дорожку, мыслями я был далеко. Рядом с Маргаритой Скрипник… А в этом загсе четырнадцать лет назад я скрепил союз с женщиной, которую смог оценить по достоинству только сейчас. Ведь все познается в сравнении? Я глупец, но порою мне хочется быть еще более глупым, чтобы не мучиться повсеместно рождающимися в голове выводами…

- Маша, - имя срывается с моих губ раньше, чем я успеваю подумать, резко останавливаясь в паре шагов от женщины, спешащей перейти через дорогу. Она сияет, растерянно озираясь, складывает губы в улыбке, наверное, даже не подозревая с кем ей сегодня суждено было столкнуться в этом переполненном прохожими городе.

Легко отводит распущенные волосы за ухо, на мгновение хмурит лоб, но быстро берет себя в руки, лишь шире распахивая глаза, которым не дано скрыть секундное замешательство.

- Привет, - получается слишком тихо, хрипло и неожиданно для меня самого, и я цепляюсь глазами за кем-то брошеную обертку от шоколадного батончика, сейчас покоящуюся рядом с ее ботинком.