Страница 50 из 64
- Нет, Ма, ты присаживайся, и послушай меня.
И она получила свое. Я сказал, что она - самая эгоистичная женщина, которую я когда-либо встречал, что она превратила Папашину жизнь в пытку, и что я не могу говорить за такую кучу хлама, как Верн, но что касается лично меня, то это она воспитала меня так, что я ненавидел и стыдился ее.
- Это все? - сказала она, глядя на меня так, будто тоже испытывала ненависть.
- Практически все, - сказал я.
- Теперь ты хочешь идти? - сказала она мне.
Я немного опешил. Ничего не ответил, а просто стоял и ждал.
- Что ж, - сказала моя Мама. - Если ты сможешь стерпеть это, то можешь остаться и послушать. Твой отец был для меня бесполезен с того самого дня, как я вышла за него.
- Он произвел меня, - сказал я, глядя на нее очень, очень зло.
- Да, еле управился, - сказала она. - Это все, что он смог.
В этот момент я хотел зацепить свою мать, как она поступала со мной тысячу раз, когда я не мог дать сдачи, и я хотел ударить ее очень сильно и закончить с этим, и я сделал шаг по направлению к ней. Она почувствовала приближающуюся угрозу и не сдвинулась ни на инч. И я очень рад заявить, что когда я это понял - хотя, естественно, все произошло в один миг - я не ударил ее, а сказал:
- Неважно, что сделал или чего не сделал Папаша, - ты вышла за него замуж.
- Да, я вышла за него, - сказала она очень едко и с огромной долей сарказма.
- И как бы ты не относилась к Папаше, - продолжал я, - если ты задумала сделать меня, ты должна любить меня. Матери обязаны любить своих сыновей.
- А сыновья своих матерей, - сказала моя мать.
- Если у них есть такая возможность. Нет таких, которые не хотят, не так ли? Но они же должны получать что-то взамен, для ободрения.
На это старая Мамаша только зевнула, выдав мне кривую улыбку, и выглядела очень мудро, должен вам сказать, хоть и очень ядовито.
- Теперь ты послушай меня, - сказала она, - и мне на... ать на то, что ты думаешь. Во-первых, произвела тебя я, вот отсюда, (и она похлопала себя по животу) и если ты думаешь, что это легко, попробуй как-нибудь. Без меня и без того, через что я прошла, ты бы здесь не хамил мне сейчас. А во-вторых, хоть твой отец мне совсем не нужен, я привыкла к нему, не вышвырнула его, что могла сделать сотню раз, если бы захотела, и очень облегчила бы себе жизнь этим. А в-третьих, что касается тебя...
Я прервал ее.
- Одну минуту, Ма, - сказал я. - Почему ты попросила меня, всего лишь два месяца назад, вернуться сюда, если что-то случится с Папашей?
Она не ответила, и я надавил не это.
- Потому что ты не справилась бы здесь без мужчины, я имею в виду, легального мужчины, и ты знаешь это, не так ли? И ты не могла избавиться от Папаши так легко, как говоришь, потому что я знаю тебя, Мам, если ты могла, давно бы это сделала.
Она посмотрела на меня.
- Ты смышленый, не так ли, парень? - сказала она.
- Я твой сын, Ма.
- Да, да. Наверное. Но вот что я тебе скажу. С той ночи, когда ты появился на свет в бомбоубежище в метро, восемнадцать лет назад, чего ты даже не помнишь, я следила за тем, чтобы ты всегда был накормлен, одет и воспитан должным образом, до тех пор, пока ты сам не сможешь заботиться о себе и иногда это стоило мне огромных усилий!
Она вернула свою старую, привлекательную гримасу и сказала:
- С тобой нелегко, знаешь. С тобой всегда было нелегко.
- Я бы рискнул возразить, Ма, - сказал я.
- А что касается любви к тебе, - продолжала моя мама, - что же, слушай, сынок. Тебе не приходилось выбирать, любишь ты или не любишь, даже своего собственного отца. Ты любишь, если любишь, а нет, значит - нет, и притворство здесь ни к чему. Ты поймешь, что это так, когда подрастешь. Или, может быть, ты такой умный, что уже это понял.
Я тоже сел, в трех футах от нее.
- О'кей, мать, - сказал я после недолгого молчания, - давай не этом остановимся.
- Как скажешь, сын, - сказала она мне.
И тут Ма сделала то, чего никогда не делала со мной раньше, а именно: поднялась, подошла к стеклянному буфету, покрытому оранжевым ковриком со шнурками, который я очень хорошо помню, и к которому нам не разрешалось подходить даже на милю, и она достала оттуда бутылку портвейна, вылила ее в два зеленых бокала, протянула мне один, и сказала:
- Твое здоровьичко.
- Я не пью, Ма, - сказал я.
- Не будь мудаком, - сказала она мне.
И мы выпили.
Потом Ма спросила, что с моим отцом. Ну, и тогда, я надеюсь, что это не было предательством по отношению к Папаше, просто я думал, что она должна быть в курсе, я рассказал ей все про Д-ра А. Р. Франклина, и что ему обязательно надо лечь в больницу, и она слушала, не перебивая меня (первый раз за всю мою жизнь), и просто качала головой, и сказала:
- Он ни за что не ляжет туда добровольно. Но дай мне подробный отчет об этом докторе, и, если ему вновь станет плохо, нам придется его туда уложить самим.
Так я и сделал.
Потом, когда я собирался уходить, возле двери, возникла небольшая пауза, и мы думали об одном, поцеловаться нам на прощание или нет? Мы посмотрели друг на друга, потом вместе засмеялись неожиданно, и она сказала: "О, ну что же, сынок, давай обойдемся без этого, ты же настоящий маленький ублюдок, не так ли? ", а я ответил: "Ну, знаешь Ма, тебе виднее", и быстро свалил.
Я посмотрел на часы Аэро-Терминала, и понял, что если потороплюсь, успею на заключительную часть концерта Царя Тасди, с ним еще поет солистка Мария Беттлхем. Клуб находился в северной части, в суперкинотеатре, при котором находилась и академия танцев, так что я остановил таксиста (который надеялся возить трансатлантических пассажиров из Аэро-Терминала и был не очень доволен всего лишь мной), и отправился через весь город. Я действительно нуждался в успокаивающей и приподнимающей настроение музыке, после всех этих дневных развлечений.
А именно это и дает вам джаз: улучшение настроения и турецкую баню с массажем для вашей нервной системы. Я знаю, что даже очень хорошие люди (как мой Папаша) считают, что джаз - это просто шум, рок, это звук, направленный на твои гениталии, а не на разум, но я хочу, чтобы вы поняли, что это вовсе не так, потому что вам просто становится очень хорошо. Лучше всегоя мог бы объяснить это, сказав, что вы чувствуете себя счастливыми. Когда я жалкий и усталый, что случается более, чем часто, хороший, чистый джаз помогает мне всегда.