Страница 49 из 64
- Здорово, Crepe Suzette, - сказал я.
Она поглядела вверх, но не поднялась, смотрела на меня минуту, а потом сказала "Хай".
Я подошел чуть ближе.
- Ты в порядке? - спросил я.
- Да, - сказала Сюзетт.
- А Хенли?
- О, да.
- Могу я сказать ему "здорово"?
Сюз поднялась на колени, а ее руки упали между ними.
- Он там, наверху, - сказала она.
- В Лондоне?
- Ага.
Я тоже опустился на колени.
- Значит, я разминулся с ним.
- Да, - сказала Сюзетт.
И тут - ну, как будто нас столкнули друг с другом две огромные руки. Мы превратились в комок, я прижимался к Сюз, она прижималась ко мне, и она начала рыдать - ну, вы знаете, такие рыдания, на самом деле больше похожие на рычание, ужас, одним словом.
Это продолжалось некоторое время, а потом я подумал черт! Здесь же везде окна, хоть это и деревня, поэтому я продолжал говорить "Сюз, Сюз", хлопал ее по спине, целовал ее лицо, когда удавалось и повторял "Сюз, успокойся, детка, расслабься, девочка, пожалуйста, перестань".
Это тоже продолжалось какое-то время, она взяла себя в руки, с лицом, красным, как помидор, села на траву и посмотрела на меня так, будто я неожиданно собирался исчезнуть (чего я точно не собирался делать), и я сказал ей, потому что не мог больше сдерживаться - вы должны понимать, через что я сам прошел, и что я люблю эту девочку Сюзи всем своим сердцем - я сказал:
- Так значит, ничего не вышло.
Она просто сказала "Да", а потом повторяла "Да, да, да".
Поймите, что все это время я думал еще и о Папашином здоровье и очень хотел доставить его домой в сохранности, хотя я Бог знает как хотел остаться здесь, поэтому я немного оживился и деловым тоном, хоть это и могло показаться ей верхом бесчувственности, сказал:
- Что ж, дорогуша, почему бы тебе не сбежать?
- Я не могу, милый мой.
- Он не сможет остановить тебя, Сюз!
- Не в этом деле, я просто не могу!
Никто никогда ничего не объясняет! Ничего не объясняет!
- Сюзи, почему? - закричал я.
Здесь началась новая порция этих отвратительных рыданий, которые, честно говоря, были просто ужасающими.
- Прекрати это, Сюзетт! - кричал я, хлопая девчонку по спине, довольно сильно. Потому что, на самом деле я не мог этого выносить.
- Потому что все испорчено! - проревела она, все это вперемешку с волосами и кусками одежды, и я еле понял, о чем она. - Я испортила то, чем мы были - этого больше нет!
- Чушь! - воскликнул я с негодованием. Она обхватила меня так, словно мы занимались вольной борьбой. - Это бардак, - повторяла она. - Это просто бардак.
Я понял, что настало время для решительных действий. Я отстранил ее от себя немного, чтобы я мог ее видеть (до этого я видел в основном спину), и я сказал, что у меня там, в машине, Папаша, и мы вдвоем отвезем ее в Лондон но хоть я и повторил это полдюжины раз, это никак не отпечатлелось на Сюз. Она только твердила "Нет, нет, нет, нет, нет".
Так что я поднялся.
- Слушай, Сюз, - проорал я. - Я - твой парень, понимаешь? Твой один-единственный. И я живу в Лондоне, и ты знаешь, где именно. И я жду тебя там сегодня вечером, завтра и каждый день, пока я не умру! - Я схватил ее за плечи и тряхнул. - Ты слышала, что я сказал? - прокричал я.
Она сказала "да".
- А поняла ли ты меня?
Да, ответила она, поняла.
- Тогда я жду! - прокричал я, нагнулся, поцеловал ее на прощанье пламенным, вечным поцелуем, потом сказал "До очень скорой встречи", помахал рукой, и помчался из этого сада, словно Доктор Роджер Баннистер.
По дороге мне пришлось остановиться, потому что неожиданно я ослабел, прямо как Папаша, и сел прямо на землю, потому что это было единственное место вокруг, куда я мог сесть. Потом я поднялся и схватил первого попавшегося мне на глаза парня, и попросил показать дорогу к прокату авто что он и сделал очень вежливо - и, слава Богу, чувак оказался на месте (я имею в виду чувака из проката авто), и он приехал на судостройку, и мы забрали Папашу, поблагодарили и попрощались со стариканом и его женой, и рванули в Лондон, что стоило намвосемь фунтов, по словам водителя.
Ну, по дороге домой Папаша немного воспрянул духом: вообще-то, он даже начал петь какие-то номера Джорджа Формби, и старые песни Альберта Шевалье и других исторических ветеранов, которых он слышал от своего собственного Папаши, а как оказалось, водила из Кукхэма тоже немного знал об этом, и у них получилось несколько воодушевляющих куплетов, и они спорили, кто что спел и из репертуара какого старинного артиста мюзик-холла. Но я, надо сказать, чувствовал себя иначе, а также меня укачивало, я склонен к этому всегда, когда за рулем кто-то другой. И вообще я хотел рассказать Папаше про свои проблемы, но вы понимаете, что я не мог - и даже в самые лучшие времена невозможно рассказать даже отцу или матери нечто действительно важное для тебя.
Вскоре мы были в окрестностях, и, хоть мне и понравилась сельская местность, я был так рад возвращению в город - это было как возвращение домой. И очень быстро мы оказались в Пимлико, и, когда мы остановились, Папаше пришлось идти к себе наверх за деньгами, так как даже у нас вдвоем не набиралось всей суммы, и Мама с Верном вышли на тротуар, а из своего окна на втором этаже выглядывал здоровяк мальтиец.
Никто, по-моему, так и не понял, насколько опасно это было для Папаши: все, что мы получили, это возгласы, зачем я взял его с собой, никому не сказав, где мы оба шлялись столько времени, и почему такси стоит восемь фунтов - даже Верн встревал в разговор со своими полезными наблюдениями пока мне не стало так стыдно, что на глазах у этого Кукхэмовского водилы и всего населения Пимлико я подошел к ним в ярости и заорал:
- Если вы собираетесь убить моего отца, не убивайте его на улице, пустите его в кровать!
Это изменило атмосферу, все мы неохотно зашли в дом, и уложили Папашу, а потом Мама повернулась ко мне и сказала, что теперь она хочет знать, в чем именно дело, и я сказал, о'кей, я с чертовским удовольствием расскажу ей, и Верн пытался присоединиться к вечеринке, но мы вышвырнули его и спустились в гостиную.
- Присаживайся, - сказала моя мать.
Я схватил ее за плечи (прямо как с Сюз), толкнул ее в кресло, - хотя с виду она гораздо сильнее - и сказал: