Страница 38 из 64
- Эмберли, - сказал мне М-р П., - очень волнуют насущные вопросы. Он автор передовиц.
- Неужели? - сказал я. - Я всегда хотел знать, как они выглядят. Вас не волнует, что никто не читает вашу чушь?
- О, читают.
- Кто?
- Члены парламента... зарубежная пресса... люди в Сити...
- Да, но я имею в виду кого-нибудь настоящего?
Вендис рассмеялся.
- Знаешь, Эмберли, - сказал он, - кажется, этот юный парень кое-что соображает.
Эмберли выдал смешок, вызывавший мурашки.
- Передовицы направлены на более интеллигентные слои общества, - какими бы малочисленными они ни были.
- Вы хотите сказать, что я болван?
- Я хочу сказать, что ты ведешь себя, как болван.
Мы остановились возле одного из зданий на Пэлл Мэлл, похожее на заброшенную ночлежку Армии Спасения, и Эмберли Дроув вылез, долго говорил о чем-то с Вендисом через окно, потом сказал мне "Молодой человек, я содрогаюсь при мысли, что будущее нашей страны находится в ваших руках", и не дожидаясь ответа (а его бы и не последовало), поднялся по лестнице, одним шагом перемахивая три ступеньки, и исчез в своем центре.
Я перелез на переднее место рядом с Вендисом.
- Он слишком молод, чтобы так себя вести, - сказал я. - Ему надо подождать, пока он не станет более пожилым.
Вендис улыбнулся и сказал мне:
- Я думал, он тебе понравится.
Я хотел было поднять тему фотографии, но дело в том, что мне показалось, что В. Партнерс был слишком парализовывающим. Он был так спокоен, вежлив и саркастичен, что складывалось впечатление, что он просто ни во что не верил - вообще ни во что - так что все, что я нашел сказать, через какое-то время, было:
- Скажи мне, М-р Партнерс, для чего нужна реклама? Вернее, для чего она нужна?
- Это, - сказал он тут же, - вопрос, на который мы должны отвечать без промедления.
Теперь мы остановились возле классифицированного здания в районе Мэйфер, и он сказал мне:
- Я должен забрать кое-какие бумаги. Хочешь заглянуть?
Я могу описать атмосферу этого притона, сказав вам, что он был похож на очень дорогой склеп. Конечно же, все сотрудники уже ушли, и свет везде был тусклым, что делало все это немного потусторонним. Это действительно было похоже на склеп или надгробие, на нечто большое, сделанное людьми, чтобы доказать что-то, во что они не верят, но очень хотят. Офис Вендиса находился на втором этаже, исполненный в белых, золотых и розовато-лиловых тонах. Бумаги лежали на столе в цветных папках, и я спросил, что в них содержится.
- Это для Рождества, - сказал он мне.
- Я не врубаюсь.
Он взял одну папку.
- Здесь описан продукт, - сказал он, - который, как мы надеемся, заполнитприлавки под Рождество.
- Но сейчас июль.
- Мы должны планировать все загодя, не так ли?
Сознаюсь, я содрогнулся. Не от его идеи вложения денег в Рождество, потому что этим занимаются все, а от самой идеи праздников, возвращающихся снова и снова, словно ежегодный кошмар. Счастливое Рождество всегда вселяет в меня ужас, ибо ты не можешь зайти к друзьям, так как все крепко заперлись в своих собственных крепостях. Это можно учуять уже, когда листья покрываются золотом, потом начинают приходить эти поганые открытки, и все собирают их, словно трофеи, чтобы показать, как много у них приятелей, и весь этот ужас достигает апогея в тот самый момент, около трех часов пополудни в этот священный день, когда Королева выступает перед покорной нацией. Это дни мира на земле и доброй воли среди людей, никто во всем Королевстве не думает о тех снаружи, кроме кошек за дверью, каждый спокойно смотрит сны о самом себе и тянется за Алка-Зельтцером. В течение двух или трех дней, и это правда, англичане пользуются теми улицами, где больше ни разу не посмеют появиться до конца этого долгого года, потому что по улицам мы должны мчаться в спешке, а не стоять на них. Студенты распевают ужасные рождественские гимны для крестьян на железнодорожных станциях и в вагонах, чтобы показать, что этот праздник - милосердный, и разрешен всем, а не только богеме. И когда все это заканчивается, люди ведут себя так, будто всю нацию постигло смертельное горе, - то есть они ошеломлены, мигают так, как если бы были все это время погребены, и медленно возвращаются к жизни.
- Ты выглядишь задумчивым, - сказал этот чувак Партнерс.
- Конечно! Сама мысль о планировании всего этого в середине июля! Мне действительно жаль вас.
- Спасибо, - сказал он мне.
Потом я быстро взял себя в руки и, удобно усевшись на треснувшую софу, обтянутую белой кожей, - дабы он не смог меня вышвырнуть до того, как я закончу, - я рассказал ему о планах своей выставки и спросил, чем он может помочь. Он не рассмеялся, что уже говорило о многом, и сказал:
- Я не видел ни одной твоей фотографии.
- У Дидо есть некоторые...
- Ах, те. Да. Но есть ли у тебя что-либо более подходящее для экспонирования?
Я вытащил папку из своего внутреннего кармана, ее я ношу с собой как раз для таких случаев, и дал ему. Он внимательно просмотрел их против света и сказал:
- Они не коммерческие.
- Конечно, нет! - воскликнул я. - В этом весь смысл,
- Их нужно показать кое-кому, - продолжил он. - Но они хорошие.
Он положил их на стол, посмотрел на меня с "милой" улыбкой (я мог бы ему вмазать), и сказал:
- Я очень занятой человек. Почему я должен делать что-то для тебя?
Я поднялся.
- Единственная возможная причина, - сказал я, глядя ему в глаза настолько хладнокровно, насколько я мог, - это твое собственное желание.
- Очень хорошо, - сказал он. - Я займусь этим.
Я пожал его руку.
- Ты - милый кот, - сказал я ему.
- Вот здесь, боюсь, - сказал он мне, - ты очень сильно ошибаешься. Выпьем чего-нибудь?
Он медленно подошел к зеркальному шкафу.
- Мне тоник, - сказал я, - и на этом спасибо.
Я отклонил предложение В. Партнерс поужинать, потому что всегда считал, что если кто-нибудь сделал вам неожиданную услугу (неожиданную как для вас, так и для самого него), лучше всего держаться некоторое время подальше от него, чтобы обещание въелось в разум, иначе через какое-то время он может моментально отказаться. Так что я попрощался с ним и отправился в пустынные углы Мэйфер, потому что я хотел зайти в джаз-клуб, по известным причинам.