Страница 37 из 64
В двух словах, пихая на протяжении двух дней всякие штуки в каждую дырку в моем теле, он нашел гнойник, проколол его, и температура спала, и на этом все закончилось, правда, мне пришлось остаться в больнице еще на неделю, что мне не очень понравилось, из-за медсестер. Я знаю, что медсестры великолепны и все такое, но они любят распоряжаться. Они знают, что любой мужчина помнит, что в детстве им распоряжались женщины, и когда ты лежишь на этом резиновом матрасе, между простынями, накрахмаленными так сильно, что они становятся похожими на игральные карты, и под вечно короткими одеялами, медсестры пользуются этими воспоминаниями о детстве, и пытаются заставить тебя почувствовать, что ты снова в этой уютной маленькой колыбельке, тебя качают женщины, вталкивают тебе в рот бутылки, в общем, не очень-то с тобой церемонятся. Но я выдержал это. И каждый день Д-р А. Р. Франклин заходил сказать "Хай", и относился он ко мне, по сравнению с этими медсестрами, как будто я министр или еще кто, - то есть он был чудовищно вежлив. Если сопоставить, кем был он и кем был я, уверен, что у него самые милые манеры, и я никогда не должен забывать этого.
Но в тот день, когда меня выпустили, он вообще не пришел, чем лишил меня возможности поблагодарить его и задать хитрый вопрос о том, как оплачивать весь этот лечебный шик. Я написал ему, естественно, но хоть он и прислал довольно милое письмо в ответ, в нем он никак не затронул этот аспект. Тогда я сделал так. Пока меня держали в этом месте, я развлекался со своим Роллейфлексом в скучные моменты, и некоторые снимки, сделанные мной, были довольно интимными и забавными, поэтому я отобрал лучшие, увеличил, собрал их в альбом и отнес на Харли-стрит, и он написал мне письмо, где говорилось, что если я когда нибудь вновь попаду к нему, чего, он искренне надеялся, никогда больше не случится, он лично проследит, чтобы первым делом конфисковали мой Роллейфлекс.
Вы должны уже были догадаться, что я задумал: каким-нибудь путем заставить Д-ра Ф. Осмотреть моего Папашу, но чтобы Папаша не знал, зачем именно.
Все это время, естественно, мы были в концертном зале, но во второй половине Передника На Службе Ее Величества великолепное волшебство первой половины каким-то образом исчезло.... Я осмелюсь сказать, что старики Г. и С. немного спешили, или почувствовали, что все это становится обузой - в любом случае, интриги в мюзикле не прибавилось, она вся куда-то испарилась. Мы оба, конечно, знали, что будет небольшая анти-кульминация, но все равно были разочарованы и вышли на вечерний воздух, чувствуя себя немного потерявшимися и расстроенными.
- Ну, вот, - сказал я.
- Может, промочишь со мной горло? - предложил Папаша.
- Извини меня, Пап, нет, у меня дел полно...
- О. Проводишь тогда меня до автобуса?
- Конечно.
Я взял его за руку, и он сказал:
- Как твоя работа? Я заметил, ты не очень часто пользуешься своей темной комнатой...
Подозреваю, что даже Папаша начал догадываться, что темная комната в Роутон Хаус моей Ма была лишь предлогом, чтобы видеться с ним... ну, и с ней, в некотором роде... потому что в моем доме в Неаполе были дюжины мест, где я мог проявлять снимки. А что касается темных комнат с электрическими кабелями или измерителями, то есть огромное количество комнат, достаточно темных, чтобы работать в них часами.
- Эта поездка! - сказал я Папаше, чтобы отвлечь его от мыслей. - Эта поездка на корабле по реке. Не забывай, ты обещал ее на мой день рождения в этом году - прямо до... как называется это место, ты говорил?
- Рединг.
- Ну вот! В таком случае, все заметано? Ты закажешь билеты?
Папаша сказал, да, конечно, и я посадил его на какой-то автобус, махал ему, пока он не скрылся из виду, а потом, ступая обратно на тротуар, чуть не был сбит "Лагондой".
- Аккуратнее, тинэйджер, - прокричал водитель и остановился на красный цвет.
Я так устал от этих типов, ведущих себя, как герцогини, когда чаще всего машина даже не принадлежит им, а взята напрокат в рассрочку, или позаимствована у фирмы без разрешения начальства, и все, что они из себя представляют - это животные, передвигающиеся слишком быстро, а их задницы подвешены на шесть инчей выше асфальта. Я повернулся и хотел было устроить перепалку с этим Стерлингом Моссом, и увидел, что это был монарх рекламы, "Вендис Партнерс".
- О, здорово, пассат, - сказал я ему, - откуда тебя принесло?
- Пойдем, выпьем? - спросил у меня парень из "Партнерс", бесшумно открывая свою дверь.
Я положил на нее свою руку.
- Ты не извинился, - сказал я - за попытку лишить меня жизни.
- Запрыгивай. Мы просим прощения, - сказал чувак, сидевший рядом с ним.
Я быстро подумал, о, ладно, моя Веспа позаботится о себе сама, а этот В. Партнерс, быть может, пригодится мне для моей выставки, так что я влез на заднее сиденье, откуда открывался великолепный вид на негнущиеся белые воротнички, шеи, вымытые в Турецких банях, и совершенно немодные прически, сделанные на Джермин стрит. Вендис повернул ко мне голову и сказал:
- Это - Эмберли Дроув.
- Не поворачивай так, Вендис! - воскликнул я. - Как поживаете, М-р Дроув?
- Ты нервничаешь? - сказал чувак из Партнерс.
- Всегда, когда не я за рулем.
- Тогда ты, должно быть, очень часто нервничаешь, - сказал мой коллега-пассажир громким "дружелюбным" голосом, угостив меня собачьей ухмылкой. - Лондонские трассы, - продолжил он, - превращаются в настоящее безумие.
- Когда-нибудь они просто будут захвачены, - сказал я ему. - Они просто будут забиты, и вам придется идти пешком.
- Я вижу, ты оптимист, - сказал он.
- Еще какой, - ответил я.
Вы понимаете, что наладить контакты с этим Эмберли Дроувом у меня не получилось. Сразу было видно, что судьба отметила его как одного из тех английских типов, которых вы обходите кругом радиусом в пять миль, не потому, что они опасны, нет, а потому что эти квадратные регбисты такие мальчишеские. В их тупых головах и чувствительных кулаках кроется тоска по счастливым прошедшим денькам, когда они били по голове младших в школе, и стремление к будущему, когда они надеются бить по головам кого-нибудь в колониях, если, конечно, те будут достаточно маленькими и беззащитными, чтобы не дать сдачи.