Страница 7 из 8
(Отнеслась к этому вполне адекватно: «Сначала вычеркнула себя из списка, как это полагается, – заметила она С. К. Островской. – А потом ко мне начали приходить и почему-то поздравлять»)[35].
Был еще один ее творческий вечер в Союзе. «Сама она держится как королева, и это не смешно, а как-то убедительно величественно», – записал А. К. Гладков[36]. 3 мая 1945 года была избрана членом Пушкинской комиссии АН СССР, 6 июня выступала в Пушкинском Доме на торжественном собрании в честь дня рождения поэта.
Журнал «Звезда» в январе 1945-го в составе статьи С. Спасского публикует ее стихотворение «Мужество» с глубоким и точным комментарием: «Оно четко как латинская надпись… Это слова присяги, данные всей русской литературой. Каждый писатель подпишется под ними, и все те, кто любит русский язык А язык – это душа народа». Перед публикацией ее стихов в первом номере журнала «Знамя» Г. П. Макогоненко пишет вполне пафосно о переживаемом ею «чувство своего единства с городом и его трудной, но величественной судьбой». – Все это было знаком ее включения в официальную литературную жизнь. А написанные в Ташкенте и опубликованные в различных изданиях на протяжении 1941-45 гг. ее стихи о войне и о Ленинграде, кроме тех, что уже были названы, это «Победителям», «Победа стоит у наших дверей…», In memоriam («А вы, мои друзья последнего призыва»), «Справа раскинулись пастыри…» – в сознании читателей делали ее поэтом блокадного города. 23 июня 1944 года Ахматовой вручили медаль «За оборону Ленинграда». Там, в эвакуации сложились ее оценки и ее понимание блокадных событий, в котором главным было сострадание и память. Но возвращение в Ленинград принесло гораздо более сложное переживание того, что произошло в городе, причин блокады и ее последствий для людей: нравственное падение человека, разреженный воздух культуры: «После войны Ленинград был для нее огромным кладбищем, где похоронены ее друзья. Все было как после лесного пожара – несколько оставшихся обугленных деревьев лишь усиливал общее чувство запустения», – так пересказывал Исайя Берлин свой разговор с Ахматовой осенью 1945-го года[37].
Можно расценить это как противоречие между ее стихами – и текстами, записанными Островской и Шапориной. В стихах – сострадание («питерские сироты, детоньки мои») и высокий пафос («Где томится пречистое тело/Оскверненной врагами земли»), в устных оценках – сильнейшее негативное начало.
Видимо, для разрешения этого противоречия нужен был другой ракурс взгляда… От обиды на Гаршина, гнева и отрицания – к пониманию того, что его жизнь только часть общей жизни и катастрофических изменений, происшедших с людьми блокадного города. И далее к пониманию того, что блокадная история и история людей в этом городе – только часть огромной истории ХХ века. Для Ахматовой как поэта потребовалось осмысление блокады в другом жанре. «Большая форма – след большого духа», – обронил как-то Н. Н. Пунин в своем «Дневнике» в 1944-м году, перечитывая ее стихи[38]. Такой «большой формой» стала ее «Поэма без Героя», к которой Ахматова вернулась спустя год после своего возвращения в Ленинград. Это было именно возвращение, потому что она начинала Поэму еще до отъезда из Ленинграда, в 1940-м, и в Ташкенте закончила первые две редакции. Спустя год – в мае 1945-го начинает работу над Третьей редакцией.
Но до этого, в феврале закончит одну из своих «Северных элегий» («Ленинградских»): «Есть три эпохи у воспоминаний». (Хотя первый замысел относится к 40-му году, тогда же, когда начинается Поэма. «Я поэт 40-го года»). «И вот когда горчайшее приходит: /Мы сознаем, что не могли б вместить/То прошлое в границы нашей жизни, /И нам оно почти что так же чуждо, /Как нашему соседу по квартире, /Что тех, кто умер, мы бы не узнали, /А тех, с кем нам разлуку Бог послал, /Прекрасно обошлись без нас – и даже /Все к лучшему…» Преодоление памяти о своей личной драме, связанной с Гаршиным, чтобы дальше жить.
Работа над Поэмой начнется теперь со Второго посвящения, обращенного к памяти Ольги Глебовой-Судейкиной. Она начинала Поэму в 1940-м, разбирая в своей комнате доставшийся ей на память Ольгин сундук (как его называли «Сундук флорентийской невесты», с несколькими отделениями для приданого), перечитывая письма Ольги и Всеволода Князева. Ольга умерла в Париже в январе 1945-го. Спустя четыре месяца в мае Ахматова узнает о ее смерти.
Видимо, оказалась нужна конкретная человеческая история, чтобы вернуться к Поэме. Вместо линии Гаршина – история Ольги. (Как спустя несколько месяцев в начале 1946-го года после встречи с Исайей Берлиным – появится Третье посвящение, что даст Поэме новые оттенки смысла). Ее двойник, подруга ее молодости, времен «Бродячей собаки». Талантливая актриса и художница, запутывавшаяся в своих страстях и увлечениях. Это с ней когда-то в 1921-м на Смоленском кладбище они так и не смогли найти могилу погибшего из-за любви к ней Вс. Князева. Прошедшая свои круги муки и страдания здесь, в Петрограде, и там, в эмиграции, полунищая, почти юродивая, разводившая птиц и поклонявшаяся Богородице, умиравшая в полном одиночестве от чахотки в Париже в госпитале Бусико[39].
«Ты ли, Путаница-Психея, /Черно-белым веером вея/ Наклоняешься надо мной…» Психея – роль Ольги в пьесе, написанной Юрием Беляевым «Путаница» ровно 100 лет назад – в 1840-м году.
Психея – душа женщины в ее непростых отношениях с людьми, миром. О запутанности в понимании своего пути. О чаше страданий и унижения, которую Иисус просил Господа пронести мимо. О невозможности ее миновать. «Молодость наша» – рифмуется с – «чаша». Миновавшая Его чаша… Только молодости – грешной, эгоистичной, погруженной в свои страсти – кажется, что ее можно миновать… Никто ее не минует. Миновать ее – как в глине найти чистое пламя, как найти подснежник в могильном рву.
Все они ее не миновали, и Ольга в том числе, да и она сама.
По возращении в Ленинград Ахматова, вернувшись к Поэме в новой редакции, читает ее в своем кругу, по-прежнему чаще всего не получая понимания. Но настойчиво возвращается к ней. Поэма живет с ней как наваждение вплоть до последнего года ее жизни. (Впервые целиком будет опубликована после смерти Ахматовой в 1974-м). Начиная Поэму, говорила: «Я – поэт сорокового года». «Из года сорокового/ Как с башни на все гляжу…» Казалось, что именно в том году она обрела некую высоту понимания мира, высоту, которая определила ее оценки происходящего. В том числе и событий, связанных с осадой – как она называла блокаду, – города.
Город присутствует в ремарках и в самом к тексте Поэмы, начиная с Первой части, относящейся к 13-му году: Петербург, «старый город Питер», с называнием нескольких конкретных мест, площадей и улиц: Фонтанный дом, Галерная улица и Летний сад, Мальтийская капелла, что на Садовой в Пажеском корпусе, коридор Петровских коллегий – Университет, Марсово поле, эрмитажные залы и Волково поле. Он живет, перетекая в ее сознании из прошлого в будущее: вот дом Адамини в 1913 году, а в ремарке: «В него будет прямое попадание авиабомбы в 1942-м год». Она видит город в день своего рождения, видит его издалека, из Ташкента: «Белая ночь 24 июня 1942 г. Город в развалинах. От Гавани до Смольного все как на ладони. Кое-где догорают застарелые пожары. В Шереметевском саду цветут липы и поет соловей. Одно окно третьего этажа (перед которым увечный клен) (это окно комнаты Ахматовой – Н.П.) выбито и за ним зияет черная пустота. В стороне Кронштадта ухают тяжелые орудия. Но в общем тихо». Она умеет не только видеть свой город, но и слышать его…
«Поэма без Героя» заканчивалась Третьей частью – Эпилогом с первоначальным эпиграфом: «Городу и Другу». Писала о блокадном городе, как о живом человеке: «Ты крамольный, опальный, милый, /Побледнел, помертвел, затих. /Разлучение наше мнимо». Она почти физически ощущала себя частью Города: «Тень моя на стенах твоих/ Отраженье мое в каналах, /Звук шагов в эрмитажных залах…» «Мне казалось, за мной ты гнался» (это о своей эвакуации: она улетает, а город настигает, не отпускает ее)… «Ты, что там погибать остался». – Он погибал в блокаду, ее Город. Как погибали отданные на муку голодом люди.
35
Островская С. К. Там же. С. 525–526
36
Черных В. А. Летопись…С.461
37
Воспоминание об Анне Ахматовой, М., 1991, с. 447.
38
Пунин Н. Мир светел любовью Дневники и письма, 2000, с. 384.
39
Об этом: Мок-Бикер Элиан. «Коломбина десятых годов». Книга об Ольге Глебовой-Судейкиной. Париж-СПб, 1993.