Страница 23 из 30
Допустим, у вас личная симпатия к конкретному христианину. Допустим, вы его отпустили и ваше преступление не получило огласки. Но у вас очередь стоит из таких. Если их всех отпустите, вы уже не просто чиновник, проявивший слабость, а системный пособник врага – враг императора. За такое обвинение вас гарантированно распнут.
Что же вы будете делать в этой ситуации? Может, со службы уволитесь? Можно, но только надо понимать, ради чего. Цель какую в итоге хотите достичь? Если бы вы верили в то, во что они верят, тогда понятно. Но если вы искренне считаете это чушью, глупостью и сектантством, какой у вас мотив жертвовать своим образом жизни ради их идеалов?
Кроме того, если даже допустить, что чиновник принес свое благополучие в жертву, это ничего не меняет. Едва вы уволитесь, ваше место тут же займет другой. Значит, людей, ради которых вы уволились, все равно казнят. Получается, не было у чиновника никакого мотива. И значит, не было у него иного варианта, кроме как поступить по закону.
Церковь говорит, римская власть казнила только за одно исповедание веры в Христа. Неправда. Римская империя была правовым государством, и не казнила людей за то, что в их голове мысли не такого формата. К тому же Рим никогда не отрицал ни Господина иудеев (Господа), ни Христа. В римском Пантеоне для всех божеств имелось место.
В наше время есть юноши, уклоняющиеся от призыва в армию на том основании, что религиозные убеждения не позволяют им брать в руки оружие. Наказывают этих юношей не за их религиозные убеждения, а за нарушение закона о призыве.
Рим казнил за нарушение закона, а не за веру в христианское учение (которое тогда еще не было даже толком сформировано, каждый верил, как хотел). Состав преступления был не в вере, а в отказе исполнить закон империи о принесении жертвы императору.
Трещина
В стратегическом плане перед христианами на выбор было три варианта:
а) мученическая смерть;
б) бегство в пустыню;
в) отказ от веры.
Каждый выбирал путь сообразно силе веры. Христиане с самой сильной верой шли за свои убеждения на муки и смерть. Так зарождается институт мученичества, образуя костяк и фундамент, на который опирается растущее явление: «Иди и гибни безупречно/ Умрешь не даром, дело прочно / Когда под ним струится кровь» (Н. Некрасов).
Люди с меньшей силой воли бежали в пустынные районы, где жили одиночками или группами. Так зарождается индивидуальное, а потом общежительное монашество. Люди в монастырях считали себя живыми покойниками – они умерли для мира и его радостей. Отсюда преобладание черного цвета в одежде и мрачная монастырская атмосфера.
Еще одна разновидность бегства от властей – удаление в социальную пустыню. Это явление получит название юродство и странничество. По сути, оно продолжит школу киников, девиз которой выражался в формуле: «Жить как собака».
Человек в одном плаще на голое тело, длинная борода, посох в руках, нищенская сума на плече. Таков был образ античного бродячего философа, ставшего бродягой не в силу вынудивших его к тому обстоятельств, а по идейным соображениям. Многие киники распродавали свое имущество, деньги раздавали посторонним, чтобы полностью отдаться свободной от всех условностей и обязательств жизни, которую они считали единственно верной. Это придавало запыленному, оборванному образу чистоту и привлекательность.
Все это в полной мере переймут христиане. Изменятся слова, но суть останется той же – уйти от социума с его законами и ценностями. Своей жизнью выражать протест против норм общества, против его бесцельной и бессмысленной жизни.
Юродивые и странники самим своим растрепанным видом будут говорить, что лучше жить в грязи, чем быть удобным гражданином из страха перед наказанием. Битцевский маньяк Пичушкин в этом контексте сказал на суде: «Жить как вы – вот преступление перед жизнью. Жизнь от таких отворачивается и посылает таких, как я».
У кого вера была не такой сильной, чтобы стоять за нее насмерть, и даже не такой, чтобы уйти ради нее от социума, те пользовались бюрократическими лазейками. В оправданиях у этих людей недостатка не было. У людей вообще никогда нет дефицита в таком товаре, как оправдание. Власть признавала их ловкачество жертвой божеству.
Иудаизм делило пополам отношение к полноте Закона и пророкам. Это была главная жирная линия. По обе стороны линии тоже было не все гладко и единообразно. По обе стороны имелись свои противоречия, более скрытые и менее выраженные.
Христианство делило пополам отношение к принесению жертвы императору. Это была такая же главная жирная линия. По обе стороны линии тоже было не все гладко. Между христианскими группами противоречий было еще больше, чем между иудейскими.
Кто готов был идти на мученическую смерть или удалиться в пустынные места, не считал за христиан тех, кто приносил, пусть и формально, жертву сыну Юпитера – императору. Они называли таких отступниками, многобожниками и язычниками. Апостол Иоанн говорит: «Они вышли от нас, но не были наши; ибо если бы они были наши, то остались бы с нами; но они вышли, и через то открылось, что не все наши» (1 Ин. 2–19).
Непримиримость между жреческой и пророческой партиями в иудаизме сглаживали Храм и Закон. Непримиримость между христианами, отрицающими жертвоприношение императору, и христианами, допускающими его, было нечему сглаживать. Храма у них не было. Единого текста, божественность которого признавали бы все христианские группы, тоже не было. Соединять воедино противоборствующие стороны было нечем.
Гонения поставляли каждой партии соответствующий человеческий материал. В партию, отрицавшую любую форму поклонения языческому божеству, шел качественный материал, но его было мало. В партию, поклонявшуюся языческому божеству-императору, по сути, в партию христианствующих язычников, шел менее качественный материал, но его было много. Так к одним шло качество, к другим количество.
Как жреческая и пророческая партии иудаизма имели идеологическую платформу, опирающуюся на священные тексты, так и в христианстве традиционная и язычествующая партии имели свою платформу, тоже опирающуюся на священные тексты.
Платформой традиционной партии была установка: «не поклоняйся иным богам». Платформой язычествующей партии были слова апостола Павла: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены» (Рим. 13, 1) и апостола Петра: «Бога бойтесь, царя чтите» (1 Пет. 2, 17).
На основании этих апостольских фраз христиане, приносившие императору жертву, заявляли, что поклоняются они не императору, а его власти. И так как всякая власть от Бога, поклоняясь божественной природе власти императора, они, таким образом, поклоняются Богу. Это примиряло непримиримое – светский римский закон и христианские установки. Кажется, и волки сыты, и овцы целы.
Классические христиане указывают своим оппонентам на грубое противоречие их измышлений духу христианства. Они ссылаются на слова Христа, сказавшего, что источником власти может быть не только Бог, но и тьма: «Теперь ваше время и власть тьмы» (Лк. 22, 53). Указывают на слова апостола Иоанна, сказавшего, что дракон может дать власть: «И дал ему дракон силу свою и престол свой и великую власть» (Откр. 13, 2). И на апостола Павла, что «Наша брань не против плоти и крови, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего» (Еф. 6, 12).
Апостол Павел, в одном месте говорящий за власть, в другом месте против власти, – очень необычный персонаж. Он принял христианство при странных обстоятельствах. По дороге в Дамаск его вдруг осиял свет. Павел, тогда еще носивший имя Савл, услышал с неба обращенный к нему голос: «Савл, Савл! Что ты гонишь Меня?» (Деян. 9, 4). С ужасом и недоумением он вопросил: «Кто ты, Господи?!» (Деян. 9, 5).
Реакция Савла на ситуацию заслуживает особого внимания. Чтобы уловить нюансы, подумайте, почему Савл, услышав голос с неба, задает такой вопрос? Разве непонятно, кто с тобой может говорить с неба? Но Савл спрашивает: «Кто ты, Господи?», то есть признает господином, превосходящей его сущностью, но при этом хочет понять, кто это.