Иное небо

- Тоже верно... Здесь?

- Да, здесь.

- Погудим?

- Давай.

Он нажал на клаксон. Дверь дома приоткрылась, выглянула женщина молодая. Возможно, новая жена деда - я ее еще не видел. Потом появился сам дед. Я помахал ему рукой, он помахал в ответ и через минуту уже торопился к машине: в сапогах, плаще, под огромным брезентовым зонтом.

- Ну, пока, - сказал я фареру. - Спасибо. Держи вот... - я протянул ему пять десяток.

- Нет, это много, - он помотал головой.

- Купишь сыну соску...

Я открыл дверцу - меня тут же окатило водой с крыши кабины - и спрыгнул к деду под зонт.

- Игореха! - сказал дед и отвесил мне доброго тумака.

Фарер подал сумку.

- Счастливой дороги! - сказал я ему. - И вообще успехов!

Он помахал рукой.

- Здорово, дед! - я облапил деда, дед облапил меня, и мы пошли к дому, как влюбленная парочка под одним зонтом. Впрочем, дождь был такой, что и зонт толком не помог: ноги мгновенно промокли до колен и выше. За спиной взревел мотор, грузовик развернулся и понесся к шоссе.

- Чего ж ты не позвонил, что приезжаешь? - укорил меня дед. - Я бы кабанчика завалил... предупреждать надо, вечно сваливаешься как снег на голову... привыкли там в своей тундре...

- Э, дед, - сказал я, - всего не предусмотришь, жизнь такая, что... Я утром еще не знал, что поеду к тебе.

- Так ты откуда?

- Из белокаменной.

- Черт тебя носит... там же палят бесперечь. Подвернешься под шальную...

- Я потому и удрал.

- Мишку-то видел?

- Они в Крым мотанули. Снежка с новым мужем - ну, и Мишка с ними.

- В Крым - это хорошо, это спокойно... Слушай, а Стефу мою ты еще не видел?

- Когда бы я успел?

- А, ну, значит, познакомитесь...

Строго говоря, мы с дедом не были никакими родственниками: когда мы со Снежкой еще жили вместе, дед уже поселился отдельно от Клавдии Павловны - на этой самой ферме. Потом они как-то незаметно развелись, дед женился на турчанке Софии - это было ее христианское имя, старого я не запомнил. Но через год София задохнулась в дыму, когда загорелся старый дедов дом, а сам дед уехал на базар в Ржев; София должна была вот-вот родить, у нее страшно опухли ноги, и она не сумела выбраться из своей комнаты, дом потушили, но спасти ее не смогли. Прошло пять лет с тех пор, теперь и дом у деда был новый, и жена новая, и сам дед все еще был как новенький: черный, мелкоморщинистый, но совершенно железный... а все равно что-то от Софии осталось во всем: и в доме, и в деде, и даже в новой его жене...

- Стефания, - важно сказала мне новая дедова жена, подавая руку. Рука у нее была жесткая и шершавая, зато сама она - сдобная, состоящая из тугих шариков, с соломенными выгоревшими волосами, веснушками на круглых щечках и курносом носу, но чернобровая и черноглазая. - Лучше просто Стефа.

- Игорь, - сказал я. - Лучше тоже просто.

Она фыркнула и почему-то смутилась. На вид ей было лет двадцать шесть - двадцать восемь. Деду в октябре стукнет семьдесят...

- Собирай на стол, - скомандовал дед. - Чтоб все было как надо.

- Будет, Иван Терентьевич, - засуетилась Стефа. - Все будет.

- Ну и ладно. А мы пойдем перекурим чуток...

Курить мы расположились на втором этаже, в кабинете - так называл дед эту комнату, где у него хранились всякие бумаги, деньги, прочие ценности. Тут он и отдыхал, если было время. Одна из стен была целиком завешена турецким ковром - память о Софии. От ковра несколько лет пахло дымом. Посередине ковра висело отделанное серебром охотничье ружье. Это было так - украшение. Настоящий арсенал дед держал в сейфе на первом этаже. Мне бросилась в глаза новая фотография на стене: дед, молодой, двадцатилетний, в летном шлеме и очках-консервах на лбу стоит, положив руку на лопасть винта тупомордого самолетика. Белыми буквами в углу: "19.06.1941 г. Южный фронт".

- Вот, повесил, - проследив мой взгляд, сказал дед. - Сохранилась же как-то... маленькая такая, не разобрать ни черта. Отвез в Ржев, в ателье, говорю: увеличить. Они говорят: ладно, завтра будет. А сделали вон как лучше новой. Но и взяли, канальи... да.

- Много взяли?

- Хорошо взяли. Я аж вспотел, как услышал. Но - стоит того, как тебе кажется? А немчик там, в ателье-то, сидел, скалится на меня, в "ишака" пальцем тычет: о, мол, руссиш вундер! Я ему и говорю: а я на нем, между прочим, тринадцать "мессершмидтов" завалил. Его всего и перекосило, бедного...

- Тринадцать? - я приподнял бровь. Раньше я слышал про четыре.

- Ну, это всех - тринадцать. "Мессеров"-то четыре всего. Остальные "юнкерсы", "хеншели", под завязку - "дорнье"...

- Все помнишь, - сказал я.

- Да вот, помнится, - сказал дед. - Чем дальше, тем...

12.06.1991. 19 ЧАС. СОРОК КИЛОМЕТРОВ К ВОСТОКУ ОТ РЖЕВА.

ФЕРМА СМЕТАНИНА

Гости прибыли не абы как, а на черно-лимонной "испано-сюизе" производства двадцать восьмого года. Из такой машины должны появляться вертер геррен в белых цилиндрах и фраках и либен даммен ну просто не знаю в чем. Поэтому благородно-серый парижский костюм отца семейства и темно-вишневое и черное с золотом платья дам, изящные, но недостаточно замысловатые, как-то не так выглядели на фоне машины. Красиво. Но не так. Но красиво. Если не рядом с машиной... Мы с дедом соорудили галерею из парниковых рам, и гости могли пройти в дом, не намокнув. Итак, Дитер Клемм, отец семейства, лет сорока пяти, стрижен под ежика, голубоглаз и как-то сразу располагающ; фрау Ольга Клемм, та, что в черном с золотом, слегка за тридцать, бронзового цвета тяжелые волосы, в глазах что-то татарское, фигура со склонностью не то чтобы к полноте, но к пышности; сестра ее Вероника, помладше лет на пять, тщательно сдерживаемая бесоватость в лице и повадках, необыкновенно красивые ноги; плюс две девочки семи и девяти лет, Ева и Ута. Еще одна семья, Виктор и Дарья Тихомирновы, тоже приглашенные дедом, просили начинать без них: ветеринар делает прививки, и когда закончит... Предполагался "русский ужин" наедимся пельменей, сказал дед, напьемся водки и будем петь похабные частушки. Но и кроме пельменей - боже ж ты мой!.. Учитывая, что на все про все у Стефы было три часа времени и одна помощница... нет, она явно родилась с поварешкой в руке. Рыбные и мясные салаты, маринады, холодные тушеные грибы с горчицей, копченое мясо, фаршированные блинчики, что-то еще, еще, еще - и водка. Девять сортов водки в заиндевевших графинчиках. Дед по каким-то одному ему известным признакам ориентировался в них. Это для дам, говорил он и наливал понемногу в хрустальные рюмочки. А это - для настоящих мужчин... ну, как? Неимоверно! Тогда - за прекрасных дам, господа офицеры!..