Страница 70 из 131
Знала она и о пленении Богдана, порой интересовалась его судьбой в Турции. Полковник неохотно рассказывал жене о таких новостях казацкой жизни, чувствуя оскорбительную для него радость Закиры, когда она узнавала о попавшем на турецкие галеры казаке, об искалеченном юноше, ставшем евнухом у бая... И вдруг, после трехнедельного отсутствия полковника Нечая, во двор кошевого заехало несколько казаков. Видно, они издалека пробились сюда, в потрепанной одежде, в стоптанных башмаках и сапогах...
- Ой, шайтан казак Беда! Казак Беда гостишь будешь... - гостеприимно, с радостью встретила она знакомого молодого запорожца, который неоднократно гостил у кошевого и подружился с ее сыном Данилом.
- Аллах, акбар!.. - полушутя, во всяком случае желая искренне утешить турчанку, поздоровался с ней сотник Беда, произнося первые слова азана.
Данило выбежал из хаты, радостно поздоровался с сотником и казаками, которые тут же улеглись посреди двора в тени раскидистой груши. В летнюю пору казак под каждым кустом находил себе хорошую постель. Закира велела дворовым казакам и служанке приготовить закуску для гостей. А Данило принес сулею водки из отцовских запасов. Одного из казаков Закира послала на остров за Григорием. Обычно, когда к кошевому заезжали такие желанные гости, как сотник запорожцев Юхим Беда, это было настоящим семейным праздником.
- Пани Закира, какую я вам новость расскажу! Помните вы молодого казака Богдана Хмельницкого? Которому вы руку лечили змеиным ядом?
- Богдан-ака? Якши одам, Богдан! Помню, Истамбул плен пошла, нет Богдан-ака! - покраснела женщина, глаза у нее тревожно забегали, словно с этим казаком, которого она несколько лет тому назад лечила змеиным ядом, ее связывало что-то тайное.
- Казак вернулся, он жив! Богдан бежал из плена!..
Закира схватилась за сердце.
- ...Убежал из плена!.. - чуть слышно шептала она, выходя из хаты. Убежал из плена!.. Убежал из ясыря... - бормотала, пройдя, как привидение, мимо хаты и направляясь в сад, за которым начинался густой лес...
А Данило Нечай в это время угощал гостей. Занятый ими, не скоро вспомнил о матери. Рассказы казаков о боевых походах так увлекли Данила, что он забыл обо всем. Даже о матери. Но, увидев, что ее долго нет, он вышел во двор и спросил у дворовых казаков, где она.
- Через сад в лес пошла, пошатываясь, словно пьяная, - сказали казаки.
- Да что ты? Мать в рот не берет спиртного... - встревожился парень.
В это время подошел с острова и Григорий с товарищами. Тревога Данила передалась и им. Бросились в лес. Особенно беспокоился Данило. "Что-то недоброе затеяла мать", - подумал он.
Нашли Закиру в лесу под высоким стройным дубом. Застали еще живую, но опоздали. Она держала в руке ядовитую змею, направив ее жало под самое сердце...
- Данько, моя бала-оглы, Данько!.. Лучше умирайт. Там моя Трабзонд. Богдан убегает из родной Трабзонд! А я... Лучше умирайт!..
- Мама! Я повезу тебя в Трапезунд! Мамочка!.. - положил он голову матери к себе на колени, чтобы она могла видеть и слышать его.
Закира еще раз открыла глаза, и на ее губах появилась слабая улыбка. Но это уже была холодная улыбка мертвой.
18
Прошел почти год после Хотинского сражения, а казаки все еще не утихомирились. Полковник Олекса Нечай никак не мог этого понять. На Сечи он привык к какому-то своему, годами установившемуся порядку. Казаки его не требуют платы за свою службу, а сами берут ее в боях.
Чигирин тоже не порадовал кошевого. Опустевший город, с тревогой ожидавший чего-то неизвестного после окончания войны, навевал тоску. Нечай бродил по городу, смотрел с холма на тихо плещущийся вдали Днепр. Даже поговорить с кем-нибудь из пожилых чигиринских казаков настроения не было. Печальные чигиринцы ждали своих воинов из далекого похода на Днестре.
Неудачное время выбрал старый полковник для своей поездки.
Рыбаки перевезли его с сыном, казаками и конями на левый берег Днепра. Потому что правый, казачий берег своей настороженностью будто бы звал полковника не на прогулку с пятнадцатилетним сыном, а на какой-то назревающий бой.
Разыскал усадьбу казака Прокофия Джеджалия. Заброшенная в степных дебрях, запущенная без хозяйского глаза усадьба. К тому же там служили панихиду...
- Да что это случилось с нашим казацким миром? - удивился кошевой.
- Узнали вот только что о смерти Прокопа в боях под Хотином... А голову его турки в Стамбул увезли, как предателя мусульманства, - с печалью рассказывала жена Карпа Богуна другу своего мужа. - Теперь-то я уже навек овдовела, потеряв обоих...
- Не горюй! Держись, милая, смотри, каких сыновей вырастила! Готовься внуков нянчить, казаков растить, - успокаивал Нечай вдову, прижимая ее поседевшую голову к груди. Точно он свою жену утешал. У всех у них, сестер приднепровских казаков, одинаковая судьба.
Здесь, на запоздавшей панихиде, Нечай впервые встретил завидный "выводок" казаков, как называли этих троих парней на Запорожье. Молодежь стала достойной сменой своих отцов. Возмужали, стали зрелыми, как плоды летом! Заводилой был самый старший из них - сын Мелашки Пушкарихи, Мартынко. И усы у него красовались на губе, точно свежескошенный пырей, и густая чуприна за ухом. Но больше всего Мартынко покорил полковника своим умом, который светился в его глазах. Быть ему кошевым, мысленно пророчил Нечай, считая атаманство на Сечи самой благородной судьбой и славой для казака...
Потому ли, что мать Ивана Богуна заменила мать Филонку, или потому, что они росли вместе - бывало, и молоко из одной груди сосали, будучи младенцами, - они казались Нечаю родными братьями. Какое-то духовное сходство роднило их. Нечаю даже казалось, что Иван Богун и Филонко Джеджалий лицом похожи друг на друга. Хотя белокурый, светлоглазый Иван был похож на стройную девушку, если бы не широкие плечи, как и у Филонка, высокий рост и молодецкие усы. У Филонка, правда, были черные усы, орлиные, восточного типа глаза. А у Богуна - белокурые волосы, голубые, как у приднепровской девушки, смеющиеся глаза! Но движения, речь, характер и безграничная братская любовь друг к другу - как одной матери и отца дети!