Армия Наполеона

Большие потери, понесенные в 1812 году в России и в Испании, привели к тому, что машина стала давать сбои, и количество уклоняющихся и дезертиров резко возросло. Статистика в этом случае не может быть точной по многим причинам, однако, согласно официальному рапорту от января 1813 г. насчитывалось около 50 тысяч лиц подобной категории[113]. В реальности, их было, видимо, еще больше, хотя, конечно, цифры, приводимые некоторыми старыми историками, основывающиеся на слухах и непроверенной информации, явно не выдерживают критики. Морван, например, говорит о 160 тысячах уклоняющихся[114] – число, едва ли вероятное.

В этот период уклоняющиеся и дезертиры объединялись иногда в крупные банды, сопротивляющиеся посланным против них жандармам и войскам. Немало появилось и тех, кто, чтобы уклониться от набора, прибегал к членовредительству. «Я видел молодых людей, которые вырывали себе все передние зубы, чтобы не служить, – писал префект департамента Нижняя Сена Станислас де Жирарден, – другие сделали так, что их зубы стали кариозными, используя для этого кислоты или жевание ладана, некоторые нанесли себе раны на руках или ногах, и чтобы сделать их незаживающими, смазывали их водой с мышьяком…»[115].

Но даже в это непростое время, несмотря на апатию, а порой и враждебность зажиточных слоев населения, в среде городских рабочих и ремесленников, наоборот, отмечается патриотический подъем. Особенно это ощущалось в Париже.

В общем же можно отметить, что, несмотря на трудности наборов в последние годы империи, конскрипция, как писал Наполеон на Святой Елене, стала «учреждением подлинно национальным», она позволила поставить под ружье такое количество солдат, что Франция смогла сражаться один на один с половиной Европы.

С другой стороны, нельзя, модернизируя ситуацию начала XIX века, проводить параллель конскрипции с тотальными наборами в армию в эпоху мировых побоищ ХХ века. С момента прихода к власти Бонапарта до последних призывов 1813–1814 годов в строй было поставлено около 2 млн человек[116], из которых только приблизительно 1 млн 600 тысяч были французами (т. е. лицами, родившимися на территории «старых департаментов» – Франции в пределах границ 1792 года, а еще точнее в границах 1815 года, т. к. несмотря на все территориальные потери по Венскому трактату за Францией остались Авиньон и бывшие владения немецких князей в Эльзасе). Если учесть, что Бонапарт получил в наследство от Директории армию приблизительно в 350 тыс. человек, примерно половина которой была почти тотчас распущена по домам, можно сказать, что приблизительно 1 млн 800 тыс. французов служили в армии в эпоху Консульства и Империи. Даже если считать в процентном отношении, принимая за численность населения цифру 30 млн человек, можно заключить, что было мобилизовано около 6 % населения, или менее 31 % военнообязанных. В Первую мировую войну Франция отравила в окопы 8 млн человек, т. е. 20 % населения (около 40 млн человек), или практически всех военнообязанных!

На самом деле строгий подсчет даст еще более значительное расхождение с военным усилием страны в ХХ веке. Дело в том, что 1 млн 800 тыс. солдат наполеоновской эпохи Франция выставила за 15 лет, причем в это время рождаемость составляла около 1 млн человек в год (936 тысяч). Таким образом, за исследуемый период во Франции появилось 14–15 млн новых граждан. Одновременно, разумеется, имелась и естественная смертность. Однако корректным будет, очевидно, подсчет, в котором будет учитываться тот факт, что за период Консульства и империи через страну так или иначе «прошло», хотя и не одновременно, не 30, а 44–45 млн человек. В принципе подобное рассуждение применимо и к периоду Первой мировой войны, но там продолжительность исследуемого времени гораздо меньше, и поэтому подобная корректива менее значима, так что фактически в последнем случае можно условно принять численность населения за константу. Таким образом демократическая республика бросила в огонь в процентном отношении к числу населения в три раза больше солдат, чем самодержавная империя (а с учетом фактора рождаемости, о чем мы только что упоминали, в четыре-пять раз). Поэтому фраза известного советского историка Тарле об «опустошенных наборами деревнях…»[117] наполеоновской Франции является явным преувеличением.

Тем не менее совершенно неоспоримо, что конскрипция вызывала, мягко говоря, недовольство современников. Очевидны многочисленные факты не только уклонения от призыва, но и попросту вооруженного сопротивления конскрипции. Объяснение этого кажущегося парадокса просто. То, что в ХХ веке человеку, привыкшему к всепроникающему государству (пусть оно и называлось демократическим), стало казаться обыденным, было совершенно в новинку французу, жившему в 1800 году. Отрезвевшая после революционного порыва нация стала с ужасом взирать на новомодную потребность в солдатах. Ведь в XVIII веке, при «королях-деспотах», армия комплектовалась на добровольной основе. Правда, как уже упоминалось в главе I, кроме регулярных войск существовала так называемая «милиция», т. е. ополчение, которое удавалось иногда собирать с горем пополам. Однако даже в период серьезной военной опасности для королевства, в период Семилетней войны, в ополчение было набрано не более 200 тысяч человек[118] (население Франции тогда составляло 25 млн человек, а пригодных к воинской службе было около 3 млн человек).

Всего же с 1700 по 1765 гг. через французскую армию прошло только около 2 млн человек, т. е. лишь немногим больше, чем Наполеон поставил под ружье за 15 лет! Понятно, что людям, чьи отцы и деды воспитывались в подобной стране, не просто было принять обязательную военную службу, пусть даже в самой мягкой форме.

Но от глобальных вопросов вернемся к маленьким конскриптам эпохи Империи. Неимоверными усилиями префектов, мэров и жандармов сотня крестьянских и городских парней собралась, чтобы отправиться в предназначенные им полки. Кто-то одет в грубые крестьянские блузы и сабо, но есть и такие, кто щеголяет в модных фраках и английских сапогах с отворотами. Что они испытывают: энтузиазм или горе расставания? Вероятно, картина блистательного бытописателя Луи-Леопольда Буальи «Отправление новобранцев в 1807 г.» неплохо иллюстрирует этот драматический для собравшихся юношей момент. Дело происходит в Париже у ворот Сен-Дени, откуда начиналась дорога на север – в далекую Пруссию и Польшу, где сражалась Великая Армия. Наряду с плачущими матерями и сосредоточенными отцами мы видим и напускающих на себя веселье поющих парней, идущих под руки с провожающими их девушками. Быть может, это фантазия Буальи или желание художника прогнуться перед властями?

Не следует забывать, что в Париже на протяжении всей наполеоновской эпохи было немало энтузиастов Империи. Как докладывал префект, 17 октября 1807 г. конскрипты департамента Сены (т. е. парижане) по большей части покинули город «с веселым настроением», 19-го они все отправились в поход «в самом лучшем расположении духа»[119]. Нередки были факты добровольной записи в полки, о чем также доносили рапорты префектов. В Версале, городе со старыми воинскими традициями, из конскрипции класса VIII года (т. е. те, кому исполнилось 20 лет в 1799–1800 гг.) более сотни человек записались добровольцами «в полки гусар или конных егерей»[120].

Однако не следует все-таки распостранять эти факты на всю страну. В сельской местности отправление юношей на войну воспринималось в подавляющем большинстве случаев как трагедия. Подлинные цифры потерь, о которых мы будем говорить ниже, были, конечно же, незнакомы жителям французских деревень. Зато было хорошо известно, что те, кто ушел на войну, с нее не возвращались. Ведь согласно закону Журдана-Дельбреля в военное время призванные в армию не подлежали демобилизации (разве что по причине ранения). Кроме того, те, кто попал в плен и вернулся впоследствии целым и невредимым, терял всякую связь с родным очагом. Наконец, почта далеко не всегда функционировала идеально (взять хотя бы кампанию в Испании и Португалии, откуда подчас и курьеры маршалов не могли добраться во Францию), и поэтому солдаты, иногда бывшие живыми и здоровыми, оплакивались в родной деревне как мертвые.

113

Forrest A. Op. cit., p.87.

114

Morvan J. Op. cit., p.87.

115

Цит. по: Dictio

116

Histoire militaire de la France. Sous la direction de J. Delmas. E, 1992, t. 2, p. 307–308.

117

Тарле E.B. Наполеон. Москва, 1991, с. 341.

118

Forrest A. Op. cit., p. 19.

119

Morvan J. Op. cit., p. 40.

120

Forrest A. Op. cit., p. 98.