Мой немой Афган

Издали я заметил солдат, что-то бурно обсуждавших, потом, увидев меня, они начали строиться в две шеренги: построение получалось плохо, суетились. Не только одинаковая форма, одинаково коричневый, въевшийся в кожу загар лица, шеи и рук, но и одно на всех лицо солдата, прошедшего войну, без национальности, и глаза затравленных волчат, встретивших обиду и несправедливость, но готовых драться за жизнь. Какой-то сержант крикнул «смирно», они вытянулись, пытаясь принять строевую стойку, но смотрели не мне в лицо, а на китель, где были орденские планки и нашивки за ранения. Всё оценив, все вместе и почти одновременно, забыв устав и солидность бывалых бойцов, они, как волчата к матери-волчице, бросились ко мне. Я понял все сразу, как понимают друг друга родные люди; глядя в их глаза, я видел все ими пережитое после выхода из Афгана. Видел сопровождающих их в путешествии по Союзу, через всю страну, офицеров (конечно, не «афганцев» – наверху не всегда придают значение таким «мелочам»), молчаливое непонимание друг друга, да и нежелание понять. Обязательное сравнение со своими командирами, оставшимися там и продолжавшими воевать. Дальше я видел постоянное ожидание чуда, а вдруг все-таки уволят раньше, зачтут боевые действия, а вместо этого – построения, прохождения строем и с песней и обидное в спину «вояки», за неумение держать равнение в стою. В ответ неумные командиры получали снисходительные или насмешливопрезрительные взгляды, как будто говорившие: «Здесь-то ты орел, а вот каким будешь в первом бою, интересно было бы посмотреть». Хочу сказать, что «афганцы», как правило, не кичатся своими подвигами, наградами и участием в боевых действиях. Это бывает только ответной реакцией на несправедливость, беззаконие, грубость, крики, мат. Тогда уходят тупо в себя, и не пробьешь, или отвечают грубо, или бьют.

В общем, я все понял, столько веры было в их глазах, что их мытарства и непонятки закончились и я их не брошу, не оставлю наедине с бедой и заберу всех. Я так и сказал начальникам, и, по-моему, с облегчением вздохнули все.

Как я освобождал помещения, кабинеты, устанавливал двухъярусные койки, из клуба устраивал казарму – все это мелочи. Разобравшись, понял, что требований, их же просьб, было три. Их не оскорблять и на них не кричать – первая, вторая – обеспечить сохранность боевых наград, третья – возможность служить в одном подразделении. У меня с этим проблем не было. Первое не обсуждалось, здесь будет как там, как мы это все знали. Ордена и медали переписали по номерам, именам и фамилиям владельцев, собрали в один железный ящик, опечатали. Он хранился в моем личном сейфе, в кабинете. Сначала раз в неделю, как правило в субботу, после ПХД[1], три выбранных солдата-«афганца» вместе со мной вскрывали опечатанный ящик и проверяли наличность по списку Потом, когда все, слава богу, успокоились за сохранность орденов и медалей, это делалось реже и даже только по моему предложению. Чтобы всем спать спокойно.

Изменения я почувствовал дня через два. Не могу сказать, что в батальоне были проблемы, но иногда возникала необходимость урегулирования различных конфликтов. То азербайджанцы вспомнят, что их много, то грузины – что они наследники «витязя в тигровой шкуре», то дагестанцы посчитают, что они накачаннее и спортивнее других. На боевом дежурстве все было понятно, за «проволоку» назначались и допускались только русские, украинцы, белорусы, татары, и все проверялись офицерами особого отдела. В общем, все с дисциплиной среди срочной службы изменилось без драк, угроз и насилия.

Солдаты-«афганцы» этих же и многих других национальностей были все одной национальности – братаны. Спокойствие и уверенность прибывших мигом повлияли на всех остальных. В общем, оставшиеся три-четыре месяца до увольнения я жил так спокойно, как никогда прежде. Своих «афганцев» я пытался не выделять среди других солдат, да им это было и не нужно. Они с честью выжили, шла обычная мирная служба, время летело неумолимо, и дембель придет все равно. Я видел, что они обрели уверенность и спокойствие, были мне благодарны, меня ценили и мной дорожили. Я знал, что внутри своего коллектива у них была договоренность, даже клятва, как жить и поступать в различных ситуациях. Не выполнить приказание, подвести меня – было одним из самых страшных проступков. Я такого не припомню. Пришло время, наступил дембель, вскрыли ящик с наградами, раздали, надели, встали в строй. Кто чем награжден, за что, до этого времени знал только я. И когда напротив строя батальона, женщин и детей гарнизона встали увольняемые «афганцы», это был момент истины. Все с медалями «От благодарного афганского народа», у кого «За боевые заслуги», у кого «За отвагу», а пятеро имели по два ордена. Все «афганцы» знают – получить орден солдату, и не посмертно, очень трудно, почти невозможно, ну а два… Слов нет. Подробности прощания вспоминать не буду. И грустно, и радостно. Сейчас еще к этим чувствам присоединилась боль: до развала Союза оставалось три года, об этом тогда еще никто не знал. Как сложилась их судьба? Уверен, что они не сломались, хотя наверняка было трудно в отделившихся, потом развалившихся республиках. Главное, в воспоминаниях осталось чувство соприкосновения с чем-то чистым, хорошим и светлым.

Глава 10

Нравы и обычаи

Уверен, многие со мной согласятся, что прежде чем войти с военной помощью в чужую, пусть и соседнюю страну, надо знать и соблюдать обычаи и нравы местного населения. Особенно нельзя не учитывать, что своеобразный уклад жизни афганского народа веками регулируется мусульманской религией, законами и нормами шариата, а также, особенно в семейном быту, обычным правом, по-афгански «адат». Я, как и многие другие офицеры, знания о стране, народе, обычаях получал, к сожалению, уже в процессе оказания интернациональной помощи, во время ведения военных действий. Небольшие брошюрки на эти темы, врученные политуправлением Туркестанского военного округа, я прочитал, уже вернувшись в Союз. В войска они были направлены или непозволительно поздно, или шли долго и не являлись обязательными для изучения военнослужащими нашего ограниченного контингента. Хотел бы высказать свое мнение о вводе войск в Афганистан. Мнение младшего офицера, не имеющего достаточной информации, не знающего полной военной и политической обстановки, а потому достаточно субъективное. Сорок лет назад, в 1979 году, я был уверен, что это необходимо, иначе туда войдут американцы, Советский Союз будет уязвим для их «Першингов», а на территории страны, имеющей с нами тысячекилометровую границу, будет находиться армия недружественного государства. Далее, как будущий полководец, я считал, что для военной техники и оружия нужен полигон для испытаний, а для офицерского корпуса – страна для военной стажировки в условиях, приближенных к боевым.

Сейчас, сорок лет спустя, когда можно видеть, что и как получилось, анализировать успехи и ошибки, сопоставлять действия в Афганистане двух армий политически противоборствующих государств, потоки наркотиков в нашу и через нашу страну, подъем сил терроризма в мире, появился и собственный взгляд, как можно было бы поступать политическому и военному руководству страны, чтобы достичь тогда максимальных успехов и извлечь наибольшую выгоду. Думаю, что контроля над руководством большей частью дружественной страны можно было достичь введением военного советнического аппарата во все структуры афганской армии и созданием условий для необходимых военных реорганизаций. Во все структуры органов безопасности, полиции, прокуратуры направлять советников-специалистов, что, кстати, и было сделано. Также должны были взять под контроль органы местного самоуправления: губернаторов, мэров, министерства и комитеты. Контроль и управление, как и было, осуществлять партийными советниками с помощниками по идеологии, работе с молодежью и т. д. Необходимо иметь боевые подразделения для охраны посольства, штабов, комитетов, аэродромов и других важных государственных объектов, а также для ведения разведывательных и антитеррористических действий. Состав подразделений должен быть только профессиональным, никаких молодых солдат срочной службы. Подразделения из бойцов-профессионалов можно было создавать еще тогда, в начале восьмидесятых. Ну и самое главное. Мы втянулись в боевые действия с оппозицией, а потом и в войну со всем народом Афганистана, которому стали ненавистны как завоеватели. Военные операции против бандформирований всегда серьезно задевали мирных жителей, их дома, семьи, благополучие, здоровье и жизнь. Вот и получается, что, оказывая политическую и военную поддержку руководству ДРА, в конечном итоге мы стали прямо или косвенно воевать со всем народом. Мы привыкли называть всех людей, живущих на земле Афганистана, афганцами, но такой национальности нет, как у нас россиян. Есть таджики, узбеки, туркмены, пуштуны. Существует неписаный кодекс чести, передаваемый из поколения в поколение, называемый «пуштунвалай». Он предписывает самоотверженно защищать родину, высоко держать национальное достоинство, почитать старших и отвечать за нанесенную обиду и оскорбление. В нем отражены нормы и правила поведения, семейно-бытовые отношения, кровная месть, компенсация за убийство, ранение или увечье, обряды, связанные с рождением, жизнью и смертью, высоко ценятся такие качества, как мужество, отвага, доблесть. Показать свою храбрость мечтают многие. Обычай требует, чтобы воин на поле боя смело смотрел в глаза опасности и не поворачивался к врагам спиной. Победа или смерть в бою считаются одинаково почетными. Бегство с поля боя, наоборот, величайшее преступление, позор, в том числе для родственников труса. Убитого в спину во время бегства не уносят с поля боя и не хоронят. Так гласит кодекс чести, примерно так было написано в прочитанной мной позже брошюре, красиво, достойно, но и очень обобщенно. В жизни было и так, и не так. Потому что в народе есть не только солдаты, но и земледельцы, скотоводы, врачи, учителя. И пока идет война локально-гражданская, все занимаются тем, что лучше умеют делать, но когда война переходит в народно-освободительную, с общим иноземным врагом, солдатами становятся большинство.

1

Парково-хозяйственный день.