Страница 4 из 9
Помню, как мечтала и представляла своего будущего мужа, лёжа в снегу, глядя на звёзды, – почему-то мне казалось, что в этот момент он делает то же самое, что и я, – так же лежит, представляя себе девочку с длинной русой косой и зелёными глазами.
Я мечтала о собственном саде, в котором будет множество розовых кустов, а ещё непременно сирень, жасмин, лавочка с облупившейся белой краской под старой яблоней. Как буду приходить в сад на рассвете, когда все ещё спят, – в воздухе полупрозрачная дымка тумана, утренняя прохлада раскрывает аромат цветов и трав, густо покрытых росой, мой сад каждый раз выглядит по-новому, заставляет остановиться, задержать, запомнить мгновение, растворившись во времени.
О детских страхах и родительских ссорах
Папа всегда был глубоко верующим человеком и, очевидно, рассчитывал, что то, что он вложил в нас в детстве, должно прорасти немедленно, но мы с сестрой, вместо посещения длинных церковных служб, начали интересоваться обычными подростковыми радостями – современной музыкой, танцами, американскими кинофильмами, косметикой и модной одеждой, – все это шло вразрез с папиными представлениями о целомудренном девичьем поведении, и наши отношения разладились. Я глубоко переживала такие изменения – ухудшились показатели в учебе, в поведении. Мне очень хотелось болеть, потому что это была единственная ситуация, в которой папа смягчался по отношению ко мне. Помню, как лежала с температурой в своей комнате и ждала, когда хлопнет входная дверь – папа вернётся с работы, моя комната была смежной с прихожей, жалобно скулила из-под одеяла: «Паааапа! Пааа! Я заболела». Папа заглядывал в комнату, становился очень серьезным, узнавал детали, шёл в магазин за апельсинами и анисовой микстурой от кашля.
МАЛЕЙШЕЕ ДВИЖЕНИЕ ДУШИ, ДОБРЫЕ МЫСЛИ, НАМЕРЕНИЯ, ХОТЬ И НЕ ОСЯЗАЕМЫ ДЛЯ ОСТАЛЬНЫХ, ВСЕ РАВНО ИДУТ В ЗАЧЁТ, ДАЖЕ КОГДА НАМ КАЖЕТСЯ, ЧТО НЕТ ВОЗМОЖНОСТИ ПОМОГАТЬ И ДЕЛАТЬ ЭТОТ МИР ЛУЧШЕ.
Однажды он не вернулся домой. Мне было лет девять, у родителей была машина, «шестерка» «Жигули», папа ездил по издательским делам в Москву – управлялся за один день и вечером возвращался. В тот вечер он не вернулся. Мама ходила по дому в слезах, не находя себе места, – домашнего телефона у нас не было, а на улице зима, страшный мороз. Я спряталась за занавеской на подоконнике и, обняв колени руками, до утра не сомкнула глаз. Меня сковал леденящий ужас от того, что с ним могло что-то случиться. К тому времени у нас было много противоречий, но моя любовь к нему была ещё крепче, я не смела даже подумать о нем плохо. Папа оставался для меня Космосом, недосягаемым, великим идеалом.
На следующий день, когда мое сердце было изрублено в тар-тар от страха и неизвестности, он вернулся. Оказалось, что машина на обратном пути сломалась, встала на дороге, и когда папа прилично обмёрз, его оттащил на буксире кто-то из живущих рядом мужиков, разместил на ночлег.
В другой раз родители поссорилось. Надо сказать, что за все мое детство мы, дети, стали свидетелями этого только один раз. Я и Лиза спрятались за дверью спальни родителей и слушали, о чем они говорят. Суть разговора так и не поняли, голоса были еле различимы, но я отчетливо расслышала, что мама просила папу не уходить из дома… Мир обрушился. Конечно, у каждого в семье случаются такие ссоры, когда супруги бросаются громкими заявлениями, но ребёнок об этом ничего не знает, он все воспринимает буквально. «Уйти из дома в холодную зиму?!! Куда?!! Зачем?!!» И сразу вся вина за происходящее легла на меня… «Я во всем виновата, папа больше не может выносить, что я себя плохо веду, он больше не может выносить меня в доме».
Несколько дней подряд я убегала на крышу и там, на маленькой площадке за трубой, беззвучно, безутешно рыдала, свернувшись калачиком, пока не почувствовала, что ситуация в семье наладилась. Позже все изменилось в ещё более худшую сторону. Папа и вовсе перестал со мной разговаривать на десять лет. Только раз в году, в мой день рождения, он легонько обнимал меня за плечи, поздравляя с праздником. К тому времени я научилась страдать тихо, сгорая изнутри, ничем не выдавая своей боли. Научилась стискивать зубы и делать вид, что счастлива, убеждая себя и окружающих в том, что все просто отлично, лучше и быть не может.
Я ВО ВСЕМ ВИНОВАТА, ПАПА БОЛЬШЕ НЕ МОЖЕТ ВЫНОСИТЬ, ЧТО Я СЕБЯ ПЛОХО ВЕДУ, ОН БОЛЬШЕ НЕ МОЖЕТ ВЫНОСИТЬ МЕНЯ В ДОМЕ.
Спустя много лет мы с папой снова сблизились, наша близость выражается в долгих задушевных разговорах по телефону, где я снова, как в детстве, ловлю каждый звук, ценю каждое слово, благодарю за каждый совет.
Моя любовь к отцу не измеряется никакими километрами – до Луны и обратно, она как Космос, а отец для меня по-прежнему великий человек.
Только я почему-то до сих пор не могу его обнять, поплакать у него на плече, поделиться сокровенным… я все ещё боюсь его разочаровать «неправильными» мыслями, боюсь не соответствовать его идеалам. При встрече мы трижды, по-христиански, прикладываемся друг к другу щеками, но как же хочется обнять его по-настоящему, расплакаться от радости и снова почувствовать себя ребёнком. Сказать: «Пап, а пап, пойдём на Тьмаку уток кормить? Там селезень приплыл с утра, у него головка так и светится зелёным, красиво же, да, пап?»
О том, как я стала самостоятельной
Я стою на залитой солнцем лужайке, улыбаюсь широко, прищурив глаз, и жду своей очереди в киоск. Сегодня первый день моей новой, взрослой жизни. Мама отпустила меня на две недели к Ритке одну. Своей дачи у нас не было, а у Ритки – целая деревня. Она как уехала в начале лета, так от неё никаких новостей – вот я и решила поехать к ним сама, дорогу знала, потому что однажды уже ездила туда с подружкой и её родителями, убедила маму, что добраться проще простого, из автобуса вроде как выпрыгиваю прямо к Ритке в огород.
Мама проводила меня на автовокзал, дала с собой сумку, набитую непортящимся провиантом в жестяных банках – сгущёнку, тушёнку, – и я поехала в деревню к Рите совершенно одна. Путь предстоял долгий, я, конечно, умолчала, что после того, как выйду из автобуса на трассе, немного не доезжая Осташкова, от деревни Могилёвка предстоит пройти еще 4 километра по проселочной дороге пешком. Незачем маме волноваться, она с маленьким ребёнком сидит, пусть от меня отдохнёт немного, а я дойду, ничего со мной не случится, трактор поймаю или попутку какую-то, думала я. То, что в этом районе полно медведей, кабанов и волков, меня совершенно не пугало, дедушка был лесничим, рассказывал, что летом зверь неголодный. В автобусе место рядом со мной оказалось свободным, бросила на него сумку, солнце светило ярко, тогда я впервые ощутила, что значит свобода – она опьяняла, распирала изнутри, растягивала рот в непроходящую улыбку. В кармане позвякивали монеты – мама дала на всякий случай.
Я намеревалась выйти на первой же остановке и купить себе бутылку холодненького лимонада, чтоб, как говорится, положить на тортик вишенку. Первая остановка была в Торжке. Я стояла на залитой солнцем лужайке, щурила левый глаз и улыбалась. На остановке кто-то пошёл в туалет, кто-то стоял курил, а я ждала своей очереди в киоск за лимонадом. Очередь почти не двигалась.
В киоске продавали пиво, и передо мной возникла длинная вереница помятых мужчин с голыми торсами, потными лицами, слипшимися усами. Бокалы наполнялись медленно, все время мешала пена. Наконец моя холодненькая, долгожданная бутылочка «Байкала» легла в ладонь. Не успев насладиться вкусом, я обернулась, а автобус исчез. Мне 13, я стою в Торжке на автовокзале, денег нет, сумка с документом уехала, телефона нет, домашнего тоже. Бегу к мужчине, курившему на обочине, плачу, рассказываю, как упустила автобус. Мужчина молча кивает на переднее сиденье, поехали. Ехали долго, искали глазами оранжевый автобус.