Страница 40 из 326
И все же, вполне возможно, это когда-нибудь произойдет. Он уйдет навсегда, перечеркнет строки нашего романа, сожжет давно прочитанные страницы. Разорвет надоевшую связь, избавится от очередной приевшейся интрижки.
«Дура», — удрученно резюмирует внутренний голос.
Почему же? Типичная реалистка.
Фон Вейганд получает удовольствие от эксперимента. Ему любопытно муштровать, изучать, проверять реакции, искать ответы на вопросы. Найдет — загадка потеряет интерес, будет списана в утиль.
Ступеньки остаются позади. Фуршетные столы влекут разнообразием изысканных яств и напитков. Недолго борюсь с искушением, беру бокал шампанского. Гипнотизирую задорные пузырьки, позволяю себе сделать глоток, еще и еще один. Пытаюсь отрезвить рассудок алкоголем, ударяюсь в праздные воспоминания.
— Предлагаю каждому назвать любимую сказку, — заявил военрук, он же преподаватель по психологии, он же философ, он же масон в подполье.
Не страшно? Минуточку.
— Предлагаю каждому назвать любимую сказку. Считаю, что экзаменационные билеты безнадежно устарели. В конце концов, моя сверхзадача не в том, чтобы заставить вас вызубрить параграфы наизусть. Мало знать и помнить. Необходимо практическое применение. Проведем психоанализ, покопаемся в глубинных проблемах и комплексах на основе наиболее близкого вам сюжета. Уверяю, вы безошибочно определите то, что затрагивает струны души, если честно и откровенно огласите выбор, — заявил военрук, окидывая аудиторию пристальным взором.
— А Кант? — жалобно проскулил Ярослав, который всю ночь заготавливал хитрые шпоры, прилежно фотографируя учебники на телефон.
— Кант подождет, — обезоруживающе и бескомпромиссно.
Учитывая характер данного препода, чем *банутее, хм, оригинальнее прозвучит версия анализа, тем выше окажется балл в зачетке.
Например, Колобок — проявление подросткового максимализма, уход от ответственности, отражение особенностей переходного возраста, который у некоторых субъектов не заканчивается никогда. Ну, а Красная шапочка — совсем легко. Подсознательное желание замутить с плохим парнем, наплевав на всяческие запреты и моральные нормы.
Что я ответила тогда, отвечу и теперь.
Sigmund Freud may cry, (Даже Зигмунд Фрейд может плакать,) если увидит историю моей болезни.
Золушка? Не думаю. Никогда не стремилась отыскать принца, тем более, идеального, картонно-нереального, белоснежного, не тронутого пороком.
Красавица и Чудовище? Сомневаюсь. Не хочу никого перевоспитывать, подгонять согласно общепринятым стандартам, запирать в установленных рамках. Ведь люди не меняются в принципе. Можно выдрессировать грозного тигра до состояния ласкового котенка, но сделать его котенком нельзя. Придет час, и сдерживаемая сущность вырвется на волю ураганом.
Признаюсь, мне ближе история Брэнднера Каспара, ловко обставившего в карты Смерть.
Не то чтоб я ощущала себя семидесятилетним баварцем или питала особую слабость к вишневому самогону, коим оный персонаж предпочитал спаивать несговорчивых оппонентов, пытающихся затащить его в чертоги лучшего мира.
Вовсе нет. Просто люблю играть. Готова отстаивать позиции, не умею сдаваться и, скажем прямо, натура упертая. Вроде той мухи, что вечно расшибается о стекло, сползает ниже, отдыхает чуток, а после вновь устремляется на амбразуру.
И так уж сложится в моей жизни, что играть придется регулярно. В целях спортивного интереса, для тренировки, оттачивания мастерства, прилежно разминаться на случайных встречных и специально обученном персонале. А иногда по-крупному, блефовать, смело повышая ставки, осторожно прощупывать защитную броню, сбивать с толку более опытных противников и побеждать в последний момент. Выезжать за счет природного везения и эффекта неожиданности. Побеждать благодаря невероятному стечению обстоятельств.
Впрочем, главное не это. Не моя извечная склонность к долгим прелюдиям. Не медицинская карта, щедро напичканная замысловатой симптоматикой. Даже не безграничная вера в чудо. Нереальное, невозможное, нелогичное.
Пожалуй, самое главное…
— Несгибаемая воля, ведь поражения, равно как и победы никогда не длятся вечно. Ничто не критично, покуда внутри горит азарт и жажда продолжать, — сказал тогда военрук и выставил мне отличную оценку.
Мелочь, а приятно.
— Do you really expect Lord Morton to believe in your nonsense? (Действительно ожидаете, что лорд Мортон поверит вашей чепухе?)
Мне кажется или она меня преследует? Пора подавать в суд за сексуальные домогательства.
Глаза Сильвии сверкают превосходством, нетрудно прочесть желанный результат на моем удивленном лице. Винтики срабатывают с некоторым опозданием, слишком поздно успеваю сориентироваться и понять:
— You’re scared, right? (Вы испуганы, правда?) — действую напрямик.
Она не собиралась соблазнять Мортона, не добивалась его внимания. Банальный страх и попытка прикрыть тыл.
— You think I’ll tell him everything, (Думаете, я ему все расскажу,) — уверенность нарастает.
Неожиданный страйк в мою копилку.
Сама того не ведая, заставила бедняжку изрядно понервничать. Сначала невинно предложила поделиться ее коварным планом с пугающим лордом и посмотреть, как ему это понравится. Потом завела светскую беседу, подкрепляя обещания на деле.
Что оставалось Сильвии? Защищаться любыми средствами. Напустить туману, выставить себя недалекой кокеткой, падкой на влиятельных мужчин, таять и млеть, только бы не дать мне раскрыть рот.
— Oh, I’ll surely tell, (О, непременно расскажу,) — сладко улыбаюсь, обламываю ей кайф.
Пусть нервничает, терзается сомнениями, поджаривается на медленном огне. Она же не подозревает, что я скорее запрусь в клетке с голодными львами, чем вновь окажусь наедине с Мортоном.
Однако Сильвия не намерена прощать подобные выпады.
— So many men try to win your attention. (Столь многие мужчины пытаются завоевать ваше внимание.) It makes you brave, (Это придает храбрости,) — неспешно подготавливает почву, скользит по мне насмешливым взглядом.
В мгновение ока возвращается к стервозному амплуа, явно чувствует себя комфортнее и свободнее, нежели в роли озабоченной нимфоманки.
Передо мной серьезная соперница, хладнокровная и расчетливая, привыкшая эксплуатировать разные маски, подстраиваться и достигать выгоду с минимальными потерями.
— But they all are attracted only by the title, (Но их всех привлекает лишь титул,) — она картинно вздыхает и заключает: — Wallenberg’s woman — sounds tempting. (Женщина Валленберга — звучит соблазнительно.)
Остается завершающий мазок, финальный штрих.
— You’re nothing without him, (Вы ничто без него,) — ее губы складываются в ироничной улыбке.
Пригубить шампанского, чтобы выиграть время.
Вдох-выдох. Перезапуск системы дается нелегко, однако справляюсь.
Отдаю бокал услужливому слуге, оказавшемуся неподалеку, стараюсь выглядеть максимально милой и приятной, думать меньше, освободить сознание от напряженного мыслительного процесса и ничего не анализировать. Непринужденно заявляю:
— I guess you have to take a break to invent something more interesting and… truly insulting. (Полагаю, вам придется отдохнуть, чтобы придумать нечто более интересное и… по-настоящему оскорбительное.)
Да, могла завернуть и покруче, но как есть.
Взгляд Сильвии впивается в мое плечо, смотрю сама и понимаю, неосторожным движением я обнажила укус. Вьющиеся пряди больше не скрывают алое клеймо на бледной коже.
— I see you like his perverted style, (Вижу, вам нравится его извращенный стиль,) — нарочито презрительным тоном произносит она.
Чувствую себя голой, и это малоприятно. Щекам становится горячо, груди — тесно.
Тайна, связывающая двоих, открыта постороннему взору. Но я все еще способна парировать удар:
— I see you miss his perverted style. (Вижу, вы скучаете по его извращенному стилю.)
Лицо Сильвии каменеет, будто покрывается непроницаемым панцирем. Проходит всего пара мгновений и женщина начинает смеяться, хохотать жутко, надрывно, так, будто задета за живое. Лишь пристальное внимание окружающих заставляет ее успокоиться и прекратить. На первом этаже намного меньше народу, с главным залом не сравнить. Тем не менее, зрителей хватает.