Страница 127 из 326
Продала при первой же возможности.
П*здец.
— Люди не меняются, — поднимается и отходит в сторону. — Вор навсегда останется вором, а предатель — предателем.
Прописная истина.
Стоит вытатуировать на видном месте и перечитывать. Вдруг снова потянет на альтруизм? Однако никакие умные фразы не защитят от хронического идиотизма.
— Если имел неосторожность довериться кому-то, не удивляйся, когда получишь нож в спину, — произносит тихо, выжидает, после насмешливо спрашивает: — Раскрой секрет — как уникумы вроде тебя умудряются пройти естественный отбор и пережить эволюцию?
Наверное, покровительство высших сил.
Причём неприспособленных зверушек оберегают не потому, что они такие хорошие, добрые и классные, а потому что за ними прикольно наблюдать. Лезут на рожон по поводу и без, ратуют за честность, отстаивают справедливость, отчаянно трепыхаются в когтистых лапах злого рока.
Короче, мы регулярно тупим. Имеем моральные принципы, пока все остальные имеют нас. Спорим, это чертовски забавное зрелище?
— Вечно лезешь не в своё дело, проводишь сомнительные расследования, — фон Вейганд неторопливо меряет комнату шагами. — Думаешь, опять сжалюсь, забуду промахи, отпущу грехи?
Думаю, чем бы огреть тебя по голове. Не из мстительного желания отыграться за яркий спектакль с похищением, а в целях допустимой самозащиты.
Лихорадочно осматриваю пространство, пытаясь разработать план.
План побега/спасения/государственного переворота. Тут важно начать, а дальше сценарий приложится.
Итак — где я?
Точно не офис. Похоже на элитную квартиру или частный дом. Только мебели маловато, будто помещение совсем не обжито хозяевами. Может, сразу после ремонта? А, может, недавно закончилась стройка?
Несколько ненавязчивых картин в бронзовых рамах выглядят весьма сиротливо. Больше никаких предметов декора. Ни статуэток, ни шкатулок, ни даже настенных часов. Нет ни единой мелочи, подчёркивающей индивидуальность жилища.
Ох, вот оно! Точнее, она. Великолепная ваза, высокая, пузатая, без цветов внутри, явно тяжёлая. Отличное оружие.
Только как завладеть вожделенным предметом, если расстояние приличное и на пути полоса препятствий? Точнее — единственное, но весьма грозное препятствие. Господин фон Вейганд.
Вскочить на ноги и побежать — не прокатит. Шеф-монтажник быстро пресечёт кипучую деятельность. Но хотя бы просто подняться не помешает. Хватит валяться на полу как мешок с г… хм, с мукой.
Осторожно приподнимаюсь, оглядываюсь. Замечаю уютный бежевый диван поблизости и два кресла по бокам от меня. Рядом миниатюрный деревянный стол. Изогнутые резные ножки, отделка под золото. Или действительно золото?
А больше ничего любопытного здесь не нахожу. Лишь стеклянная дверь на балкон прямо по курсу, почти закрытая тёмными шторами, лишь небольшой фрагмент ночного неба обнажён. Если внимательно присмотреться, то удастся различить и поручни.
Догадка озаряет сознание, но мигом гаснет во мраке безотчётного страха.
— Дьявол не отпускает грехи, — хрипло произносит фон Вейганд. — Я не отпускаю грехи.
Невольно вздрагиваю.
Мой первобытный ужас. Моё заветное желание.
Подступает всё ближе, возвращается, оценивает пристально и с особым пристрастием. Ловит каждый взгляд, каждый жест. Впитывает сбившееся дыхание, наслаждается произведённым эффектом.
— Маленькая сучка, — словно пощёчина.
Смотрю на вазу, после — вновь по сторонам. Ничего подходящего, не за что уцепиться. Запястье скованны, что совсем не облегчает задачу.
Инстинктивно сжимаюсь в комочек.
Паниковать нельзя. Нужно успокоиться.
Закрываю глаза.
— Наивная сучка, — грубо и резко.
Я не боюсь. Ты не причинишь мне вред. Припугнёшь и пожуришь, потом освободишь, обнимешь, поцелуешь и устроишь романтику в привычном стиле, немного извращённом, но дико возбуждающем.
— Я могу делать с тобой абсолютно всё, — бросает холодно.
Ты любишь. Значит, не сделаешь ничего по-настоящему плохого.
— Кто мне помешает? — риторический вопрос.
Понятно, что никто.
— Леонид? — не скрывает издёвку. — Наглый малый. На первый раз был прощён, теперь зашёл слишком далеко.
Господи.
Надеюсь, ты его не убил.
— Он жив, но скоро об этом пожалеет, — горячие пальцы касаются подбородка. — Посмотри на меня.
Подчиняюсь.
Стараюсь смело взглянуть в лицо опасности. В твоё лицо.
— Зря он отправился на поиски Ксении, зря решил поздравить тебя с Днём Рождения, зря распустил руки и посягнул на чужую собственность.
Боже мой.
Твой огонь испепеляет, не оставляет ни единого шанса спастись, выбраться из липких пут жуткой зависимости.
Хочу твои губы, твои прикосновения. На мне.
Хочу. Здесь и сейчас. Глубоко и неизбежно. На грани и за гранью. До боли, до крика, до хрипоты и сорванного голоса. Только так.
Хочу тебя. Во мне.
Не слышу собственный пульс, теряюсь в урагане смешанных чувств. Отказываюсь мыслить трезво. Вообще, отказываюсь мыслить.
— Да, ты моя, — будто выплёвывает, презрительно, даже с отвращением, а после повторяет сухо: — Моя.
В его устах это слово не шаблон и не банальность. Звучит иначе. Превращается в сталь. Разрезает взмокшую кожу, вспарывает податливую плоть, проникает вглубь, вонзается в сердце и выжигает клеймо. По живому, на крови и в кровь.
— Убью любого, кто тронет, — подводит черту и отстраняется, отступает, изучает меня со стороны. — Дориан ответит за выступление на шесте.
Не надо, он же совсем не виноват. Я должна нести ответственность.
— Знаю, о чём думаешь. Сама виновата, остальных наказывать не следует, — из его горла вырывается зловещий смешок. — Почему ты всегда защищаешь и оправдываешь других? Подобная глупость, ой, прости, жертвенность удивляет.
Впиваюсь взором в идеальный профиль. Точно высечен из камня, выкован из металла. Не человек, а скала. Но внутри полыхает адское пламя.
Пламя, которое я зажгла.
А теперь…
Разве способен простой смертный контролировать стихию? Безумие нельзя излечить, одержимость невозможно побороть.
— Но ещё больше впечатляет твоя неугомонность, — физически ощущаю вибрации ярости в голосе. — Постоянно пытаешь раскрыть секреты. Плевать, чьи они, что повлекут за собой и какой результат получится в итоге. Плевать на правила и предосторожности. Главное — дойти до истины.
Пробую подняться с пола, повинуюсь странному рефлексу.
Неужели рискну подойти к фон Вейганду? Неужели посмею нарушить его личное пространство?
Разумнее тихонько сидеть и не рыпаться, пережидая бурю. Разумнее, но не для меня.
— Не понимаешь что к чему, — смеётся так, что становится жутко, страх крадётся вдоль позвоночника ледяной змеёй. — Объясню в деталях.
Одним шагом сокращает расстояние между нами. Резко толкает меня ногой, не сдерживая силу. Подошвой сапога прямо по плечу, вынуждая распластаться навзничь.
— Ты же просила откровенности, — заявляет неожиданно тихо.
Склоняется надо мной, неспешно собирает разметавшиеся волосы, отбрасывает на бок и наступает на спутанные локоны сверху.
Достаточно единственного шага, чтобы втоптать в грязь. Нивелировать чувства, раздавить и разрушить. Достаточно миллиметра, чтобы убить. Сжечь дотла и развеять по ветру.
Зачем? Ради чего?
Чёрная кожа касается виска. Сапог замирает у моего лица. Мягкое скользящее движение. Практически неуловимое, совершенно безболезненное, но хлёсткое и унизительное.
Хуже оплеухи, хуже пинка. Моральное давление.
Судорожно дёргаюсь, надеясь освободиться из ловушки. Из капкана раскалённых чувств, из огненной геенны, на которую сама себя обрекла.
Умоляю, хватит. Не нужно так. Ведь я…
Я же люблю тебя.
— Любишь родителей? Семью? — практически шёпотом, но очень отчётливо. — Маму? Папу? Бабушку? Может, некоторых родственников?
Прошу, остановись.
— Моргни, если «да», — произносит вкрадчиво.