Страница 70 из 141
Время шло, и постепенно люди стали забывать эту историю. Батарея заняла новые позиции. Изредка шли столкновения с немцами. Поговаривали то о предстоящем большом наступлении немцев, то о наступлении русских. А между тем по всему фронту наступала зима... Сразу обнаружились недостатки в теплом обмундировании, нехватка сапог. Плохо было с продовольствием. Голодны, плохо одетые и подчас разутые солдаты производили жалкое впечатление. Участились болезни и случаи обмораживания. Среди солдат росло недовольство и озлобление против начальства. Звонарев не мог этого не видеть. Он боялся бунта. Не потому, что страшился за свою жизнь, нет, его отношения с солдатами были хорошие. Он знал, что его уважали за простоту и душевность. Он боялся другого - бунт вызвал бы кровавую расправу, "Зачем? - думал он. - Что можно изменить?" Но и в его душе поднималась дикая злоба, ненависть к "тыловым героям" и снабженцам. "Жулики! Разворовали всю Россию! Наживают миллионы, и на чем! На крови солдат, на их беде!... Бьешся, бьешся - выколотишь две пары сапог на всю батарею. Осчастливишь солдата, а сапоги на другой день развалились: подметки-то картонные!..."
Зданкевич не забыл истории с Блохиным. Он ненавидел солдат, истощенных, грязных, обовшивевших, жалких в своих отрепьях, жгучей ненавистью никогда не знавшего голода человека. "Скот, свиньи, - с презрением цедил он сквозь зубы. - Я вам еще покажу!"
И он "показывал" свою власть. Зуботычины, затрещины, избиение солдат стали его любимым занятием. На предупреждения Звонарева он отвечал доносами по начальству на самого Звонарева.
Однажды Звонарев получил приказ - обстрелять немецкие окопы и блиндажи. Для корректирования огня батареи на передовую он решил отправить Зданкевича. Но, зная, что прапорщик храбр только со своими подчиненными, "для верности" решил послать с ним одного из разведчиков. Но кого? Блохина? Он опытный, знающий, но вместе с этим проходимцем? Выдержит ли на этот раз? Не сорвется ли? Рисковать здесь нельзя. Пусть идет Лежнев.
Зданкевич и Лежнев отправились на передний край ранним утром и вернуться могли лишь поздним вечером, когда на землю вместе с сумерками опускалась тишина. На батарею вернулся Лежнев один. Зданкевич не вернулся, не пришел он и утром. На расспросы Звонарева Лежнев рассказал, что прапорщик, сам оставшись в безопасном месте, в воронке, на передовую послал одного Лежнева, где он один сидел весь день в пехотных окопах.
- Я ничего не знаю, ваше благородие, - испуганно твердил разведчик. Хоть у пехтуры спросите. Они скажут... Что не сказать - ведь это же правда.
Зданкевича нашли к полудню. Он лежал, уткнувшись лицом в землю. Когда перевернули скорчившийся и давно уже остывший труп, все отшатнулись: вместо лица прапорщика дрожала кровавая студенистая каша - разрывная пуля попала ему в затылок.
Началось следствие. Но как ни докапывались, как ни старались виновных найти не смогли. Дело постарались замять, но за первой батареей прочно утвердилось прозвище "красной".
40
Санпоезд шел в свой очередной рейс. Варя постепенно привыкла и полюбила трудную и напряженную жизнь врача-хирурга и революционера-подпольщика. Она, как никогда прежде, вдруг поняла, что делает трудное дело, маленькую частицу того большого дела, которому лучшие люди отдают свою жизнь. "Быть конспиратором - это искусство", - сказала ей в тот памятный рейс в Варшаву Клава Страхова. И она сама видела, как Клава, красивая, умная, тонкая Клава Стахова, владеющая несколькими языками, вдруг перевоплотилась в простую женщину, в робкую, застенчивую, испуганно-исполнительную и немного неуклюжую. Она вызывала сочувствие, в не подозрительность. И только Варя знала, ценой какого чудовищного напряжения всех душевных сил давались Клаве эта выдержка. Стоило немного оступиться, не так посмотреть, не так сказать, и случилось бы непоправимое несчастье...
Та дорога в Варшаву стала для Вари поворотным моментом в ее жизни. Она вдруг поняла - не так, как раньше, умом, рассудком, а сердцем - свою полезность, почувствовала, что найдет в себе силы, умение сделать многое. Она теперь "не лезла на рожон", не "задиралась", как любил говорить Краснушкин, с "чиновными" людьми, а держалась осмотрительно, с мягким женским тактом.
Последние рейсы они перевозили много литературы из Петрограда в Варшаву, в скромный домик Анели Шулейко. На этот раз они везли типографский шрифт. В поезде стало легче работать после того, как убрали Кека. Его место занял полковник Семеновского полка Лялин, челдовек степенный. В санпоезд привели его связи при дворе и отдаленное родство с царской фамилией. Для Вари и Краснушкина он был хорош тем, что не вмешивался в дела поезда и ненавидел всех "фараонов" - жандармов и шпиков.
Заметив, что полковник старательно следит за всоей внешностью и с интересом посматривает на женщин, Варя несколько раз, будто мимоходом, похвалила его бравый вид, чем окончательно завоевала его благосклонность.
В день отправления поезда Варю и Краснушкина на вокзале встретил сияющий, подтянутый и благоухающий духами Лялин.
- Варвара Васильевна, - проговорил он, грассируя, - позвольте вашу ручку. Соскучился и, как видите, исстрадался.
- Поэтому у вас такой праздничный вид? - улыбаясь, спросила Варя.
- Видеть вас - для меня всегда праздник. - Полковник звякнул шпорами. - И праздник вдвойне, если их императорское величество высказали намерение побывать у нас. Надеюсь, вы рады?
- Ну, еще бы, такая честь, - вставил свое слово Краснушкин.
Императрица появилась в сопровождении своих четырех дочерей, нескольких флигель-адьютантов и придворных дам. Александра Федоровна поздоровалась с персоналом на ломаном русском языке и обошла вдоль фронта сотрудников. Когда императрица поравнялась с ВАрей, Ольга Николаевна что-то сказала матери по-английски, и та, протянув Варе руку, пробормотала что-то похожее на "благодарю".
- Мама благодарит вас за службу и работу в Порт-Артуре и здесь, перевела Ольга Николаевна слова матери.
Варя не знала, что ей отвечать, и ограничилась поклоном.