Страница 53 из 141
Вася горячо поцеловал Надину руку, потом, помедлив, поцеловал еще. Ему страшно не хотелось уходить от Нади, от ее смеющихся черных глаз, но эти глаза приказывали, и ничего не оставалось, как подчиниться их приказу.
- Хорошо, я скажу. Где вас найти?
- На втором пути санитарный поезд. Вечером после шести я буду ждать.
Когда Вася, хмуря брови, сообщил Звонареву новость, он был удивлен произведенным эффектом. Спокойный, невозмутимый дядя Сережа вдруг побледнел и долго смотрел на него расширенными немигающими глазами. Потом молча сел за стол, сосредоточенно о чем-то думая. Все это казалось Васе смешным.
"Ну что он сидит, надувшись как мышь на крупу? Не рад, что ли? Что думать, когда зовет хорошенькая женщина! Хватай шапку в охапку - и беги. Не каждый же день бывает такое счастье. Голову даю на отсечение, что он сидит и думает о тете Варе..."
Вася угадал: в ту минуту Звонарев действительно думал о Варе. Он не задумывался над тем, идти ему к Наде или не идти. Он знал, как только услышал от Васи новость, что пойдет, что не сможет не пойти. Но он также знал, что едва ли это будет простое, никого не обязывающее свидание, простая встреча двух старых друзей. По тому, как билось его сердце, он чувствовал, что Надя ждет его, что ждала все это время с самого момента прошлой встречи. А Варя? Что он скажет Варе? Как все будет?
- Дядя Сережа, - услышал он голос Васи, - ведь санпоезд может уйти, пока вы будете сидеть в трагической позе и решать, быть или не быть. Сходите, ничего не случится. Не пойдете - потом будете терзаться, да и Надя ждет...
От одной мысли, что санитарный поезд может уйти и он не повидает Надю, у Звонарева упало сердце. Проклиная себя, свой безвольный характер, Звонарев быстро собрался и поспешил на станцию.
Было уже около восьми часов. Стемнело. На станции зажглись фонари. Поезда на втором пути не оказалось. Надя уехала, так и не повидав его!.. Ждала, надеялась, а он... Звонарев чувствовал, как страшная, изнуряющая пустота наполняет его душу, будто ему вместо живого, полного горячей крови сердца положили в грудь никому не нужный холодный и мертвый камень. Надо было пойти узнать, ушел ли поезд, но не было сил двинуться с места, не хотелось говорить, спрашивать и услышать равнодушный ответ: "Да, ушел, полчаса назад".
Вдруг тонкие холодные пальцы закрыли ему глаза. И, прежде чем он почувствовал эти пальцы, прежде чем услышал счастливый воркующий смех, он понял - это она, его Надя, а сейчас - его судьба.
Не поворачивая головы, он взял озябшие ласковые руки и прижал своими теплыми большими ладонями к губам.
- Я так ждала... давно ждала! Уже перестала ждать. Но уйти не могла! - слышит он взволнованный шепот. - Нас перевели в тупик, вон туда, видишь огни...
Надя стояла перед ним, завернувшись в теплый белый платок, такая близкая, родная, желанная...
Свет тусклого фонаря освещал ее тонкое лицо, счастливые мерцающие огоньки глаз.
- Милая, - скорее выдохнул, чем произнес Звонарев, обнимая податливые Надины плечи и прижимая ее к себе. - Милая...
- Не здесь, Сережа, не здесь. Видишь, люди... Пойдем ко мне...
Не выпуская Надиной руки и, как пьяный, спотыкаясь о рельсы, Звонарев шел к слабо освещенному пустому поезду. Фонарь, раскачиваясь от ветра, бросал тени, большие, движущиеся и уродливые...
27
Проснувшись, Борейко взглянул на часы: шесть утра. Сегодня в восемь его доклад Шварцу о готовности тяжелого дивизиона к походу.
Борейко встал, машинально делая все, что делал каждое утро одевался, брился, мылся. Но мысли его были далеко. Тревожные, тяжелые мысли. Борейко понимал всю безысходность своего положения. Ольга в тюрьме. Об этом легко сказать, но даже подумать, представить весь ужас совершившегося трудно. Это то, чего так боялся и чего он, холодея сердцем, постоянно ждал. Хорошо, если ее не опознают и выпустят вместе с другими работницами. А если опознают? Если установят связь с большевистской организацией? Борейко с трудом перевел дыхание. Нет, надо ехать в Питер. А чем он может помочь? Ничем. Он со всей отчетливостью вдруг представил себе, что если даже Ольгу освободят сейчас, сегодня, кто поручится, что ее не арестуют завтра.
Он подошел к окну. Пасмурное, серое утро. По стеклам хлестал косой осенний дождь. Деревья, покорные ветру, склонили свои намокшие головы.
Однажды он спросил Ольгу, что делает революционера таким сильным, бесстрашным - смелость, отчаянность? "Нет, милый, - сказала Ольга, убежденность". Она подошла тогда, маленькая, хрупкая, положила ему на плечи свои тонкие руки и, подняв на него ясные глаза, тихо добавила: "Разве я не боюсь? Разве мне не страшно вдруг в одно утро потерять Славку, тебя? Но иначе жить я не могу. Понимаешь? Жить иначе - значит не жить совсем".
Да, это он понимал. Для него "жить иначе" - это означало жить без Ольги. А жить без нее - это равносильно не жить совсем.
Его размышления прервал стук в дверь.
- Да, войдите.
Вошел Звонарев. Поздоровавшись, молча прошел к столу и сел. Борейко, занятый своими мыслями, не обратил внимания на странное молчание Звонарева, на его убитый, растерянный вид.
- Боря, прости меня, - наконец с усилием вымолвил он. - У тебя такое горе, а я пришел со своей бедой. Но понимаешь, к кому я еще пойду? Ты один у меня друг. Помоги...
Борейко поднял на Звонарева глаза и только теперь заметил его бледность, припухшие, покрасневшие от бессонницы веки и главное - взгляд, совсем необычный, несвойственный Звонареву - взгляд безмерно страдающего человека.
... С трудом, часто останавливаясь, рассказывал Звонарев о своем, столь неожиданно вспыхнувшем чувстве к Наде, захватившем его всего целиком, лишившем воли и рассудка. Он потерял власть над собой... Как мальчишка, не рассуждая, не задумываясь о последствиях, он кинулся навстречу Наде, в ее раскрытые жаркие объятия... Он ненавидит себя, презирает, но изменить ничего не может. Хуже всего то, что он умом понимает мерзость своего поступка, но не душой, не сердцем.
- Как на духу тебе говорю, Боря, - позови она сегодня, я, наверное, побежал бы опять. Что это - любовь? Но ведь я же люблю Варю! Разве я могу оставить ее, наших ребят? Но и жить во лжи я не могу. С ума сойти можно!.. Что делать?