Страница 176 из 223
- А я, брат, раздумал, - сказал он, подходя к Селифану, который стоял у буфета, в ожидании двух чайников - с кипятком и прелым трактирным настоем.
- Что ж так? - отозвался, повернувшись, дворник.
- Да так, вишь... пока что до чаю, водки рюмку захотелось: прозяб я больно. Ты еще не хватил?
- Не хватил пока.
- Ну, так вместе, значит. Эй, почтенный! две большие рюмки бальзаминчику иль померанчику - что у вас тут позабористей? - распорядилась бекеша к буфетчику. - Да вот что: тебя как зовут-то, братец?
- Крещен Селифантом.
- Ну так вот что, Селифанушка, - продолжал он, хватая вместе с дворником по огромной рюмке, от которой последнего, видимо, огорошило, присядем-ко мы в той-от комнате, да побалуемся, по малости, чаями.
Тот раздумчиво прицмокнул языком.
- Не досуг бы мне это... неравно что по дому случится...
- Ой, чему там случиться! Ведь нам тут не час часовать - в один секунд будем готовы! - ублажала его бекеша. - Пойдем по пунштикам слегка продернем!.. Ну?.. Да и все ж оно в трактире не в пример антереснее, чем в дворницкой. Так ли?
"Пунштики" победили раздумье. Очень уж соблазнительны показались они Селифану.
- Пусти-ка, брат, машину - кадрель из русских песен - да изобрази нам два стакана пуншту позабористей! - распорядился господин в бекеше, приютившись с Селифаном у крайнего, угольного столика в смежной комнате.
Там и сям восседала обычная "публика": извозчики с чайком да солдат с "душенькой"; грязнец-чинушка из самых замотыжных: отставной сюртук с медными пуговками и красным воротником, да отдельная группа личностей, напоминавших своею внешностью и приемами гуляющих приказчиков из-под Щукина и купеческих артельщиков.
Машина еще не докончила своей "кадрили из русских песен", а дворник Селифан с новым жильцом, опорожнив по стакану, едва лишь успели приняться за вторые, как в "Македонии" появился высокий плотный человек в лисьей шубе и, осмотревшись по сторонам, направился прямо к столику новых приятелей.
- Ба-ба-ба!.. Иван Иваныч! Дружище! Вот где встренулись!.. Ну, как живешь?.. Сем-ко, брат, и я к твоему столу примажусь. Эй, малец!.. Тащи-ко нам сюда бутылку лисабончику! Аль, может, ты Иван Иваныч, тенерифцу желаешь?
- Можно и лисабончику, и тенерифцу, - согласился Иван Иваныч. - Да ты, Лука Лукич, с чего это натуру-то свою изображаешь так?
- А мы ноне кутим, потому - мы ноне подряд один с торгов за себя взяли.
Селифан поднялся, с намерением откланяться своему угощателю.
- Нет уж, друг, будем сидеть все вкупе! - удержала его за руку лисья шуба. - Это не модель таким манером девствовать, и ты, значит, компанства нам не рушь.
Селифан не нашелся, чем и как поперечить столь неожиданному и настойчивому заявлению нового гостя. Он грузно опустился на стул и принялся за стакан "лисабончику", который любезно преподнес к нему Лука Лукич, привстав со своего места и, ради почету, примолвив: "Пожалуйте-с". Роспит был и лисабончик, роспита и тенерифцу бутылочка промеж приятных разговоров. Купец казался сильно захмелевшим, но в сущности было совсем другое: глаза его, когда он мельком, исподтишка, значительно взглядывал на своего собеседника в бекеше, были совершенно ясны и трезвы.
Селифан поднялся было вторично, с намерением поблагодарить да и отправиться восвояси.
Лука Лукич встал перед ним, заградив дорогу, и с ухарски-сановитой повадкой распахнул свою шубу.
- Проси ты у меня, милый человек, чего только душа твоя пожелает, и Лука Лукич - моей матери сын - все это тебе с нижающим удовольствием предоставит. Хошь сладкой водки? Могу!.. Эй, малец! Сладкой водки французской графинчик предоставь на сей стол по эштафете! А, может, денег хошь? И денег могу, сколько потребуетца. На, получай, доставай себе сам из моего кредитного общества!
И он, выложив на стол замасленный толстый бумажник, усердно стал совать его под нос хмельному Селифану.
- Ты, говорю, получай на свой пай, сколько тебе потребуетца: в эфтим разе препятствия от нас нет! - продолжал он, напуская на себя размашистый экстаз широкой натуры. - Ты все, что хошь, то и бери за себя: только говорю, компанства не рушь, потому я из себя такой человек есть, что никак без этого мне невозможно - люблю!.. Уж как я, значит, загулял, да загулямши на компанию напал - последнюю нитку с себя спущу, лишь бы эта самая компания пребывала со мною вкупе! Ты объявил мне: каков ты человек есть? звание твое и протчая?
- Двор... н-ник, - едва-едва смог пролепетать ему коснеющим языком Селифан Ковалев и опустил на ладони свою отяжелевшую голову.
Шуба с бекешей многозначительно переглянулись.
- Ну, дядя мой тоже в дворниках живал, - продолжал Лука Лукич, - стало быть, мы с тобою на одном солнышке онучи сушили. Верно! Ты - дворник, а я подрядчик, и я, значит, желаю с тобою компанство иметь, потому: Лука Лукич моей матери сын - нониче гуляет. Сторонись, душа! третья миралтейская скачет!
И с этими словами он ухарски опрокинул в глотку довольно крупную дозу спиртуозной жидкости и поставил стакан к себе на голову - ради очевидного доказательства, что в нем не осталось ни капли.
- Что здесь коптеть!.. - продолжал он, окинув глазами комнату. Отдернем лучше на Крестовский, к Берке Свердлову в гости. Ходит, что ли?
- Ходит! - охотно согласился Иван Иваныч.
- Ну, а коли ходит, хватай его под руку! - скомандовал Лука Лукич, кивнув на угасшего Селифана, которого подхватили они вдвоем под мышки и поволокли из харчевни.
- Карчак! подкатывай! - свистнул высокий своему лихачу и усадил рядом с собою почти бесчувственного дворника.
Иван Иваныч ловко вскочил на облучок - и добрый конь шибко тронулся с места.
Но вместо Крестовского острова компания очутилась близ Сенной площади, недалеко от устья большого и широкого проспекта. С одной стороны этого проспекта, вблизи названных мест, высится громадный домище с колоннами, нишами и широким балконом, над которым большая вывеска гласит, что в этом домище обретается пространная гостиница, а непосредственно под этой вывеской - другая, только более скромных размеров, извещает, что тут же имеется и "учебное заведение для девиц", так что желающий может, пожалуй, читать обе вывески разом, совокупя их в одну. Но это не более как курьезная частность, о которой мы упомянули мимоходом и которая нисколько не касается сущности нашего рассказа. По другой стороне проспекта, немножко наискосок от этой гостиницы, несколько лет тому назад тянулся старый каменный забор, к которому с внутренней стороны примыкали ветхие деревянные пристройки, где помещались конюшни ломовиков и ванек-извозчиков. Так, по крайней мере, гласит изустное предание, хотя оно отнюдь не относится ко дням давно минувшим. Нашелся ловкий антрепренер, который воспользовался фасадом кирпичного забора, то есть значительною частью его, проделал в этом заборе целый ряд окошек и на развалинах конюшен воздвиг животрепещущее здание, чуть ли не из барочного леса, которому торжественно дал соответственное наименование. Это наименование в одно прекрасное утро возвестила окружному люду Сенной площади блистательная вывеска золотом по голубому полю, с изображением чайника и прочей трактирной принадлежности. С первых же дней существования новая харчевня эта приобрела огромную популярность и образовала свою собственную публику, которая придала ей свое собственное неофициальное имя - "Утешительная". Так она с тех пор "Утешительною" и прозывается. О причинах такой популярности ее не трудно будет догадаться читателю, если он последует за двумя приятелями, которые, подкатив на своем лихаче к наружным, "показным" дверям этого "заведения", втащили туда и дворника Селифана. Здание это напоминает нечто вроде манежа: налево - ход в кабак, направо - длинная зала, освещенная газом и разделенная тонкими перегородками десятка на два чисто лошадиных стойл. Устройство этих перегородочных отделений вполне напоминает конюшню, даже общий проход посередине, во всю длину залы, еще более увеличивает такое сходство. В каждом стойле помещается кое-как сколоченный столишко с двумя деревянными скамьями; за каждым столишкой непременно восседают любезные дуо, трио, квартеты и т.д. Прямо же из главного, уличного входа открывается в глубину широкая, длинная и низкая постройка, тоже носящая наименование "залы" и сплошь заставленная такими же столами и скамейками. Эта последняя зала является любимейшим пунктом обычных здешних посетителей: каждый вечер она буквально битком набита, так что вы с величайшим трудом должны продираться из конца в конец, буде только пожелаете вступить в это веселое отделение "Утешительной". А вступить туда можно не иначе, как заплатив гривенник за марку, которая, вместе с пропуском за решетку, дает посетителю право потребовать, за счет ее, чего-либо съедобного либо испиваемого, буде стоимость сих продуктов не превысит десяти копеек. Это отделение "Утешительной" вполне играет роль своеобразного cafe chantan для обитателей Сенной, Вяземской лавры* и всех вообще примыкающих и близлежащих трущоб. В "Утешительной" удовлетворяется эстетическое чувство подпольного трущобного мира.