Страница 11 из 26
Тогда новые стемпели были разосланы по Империи…
(Д. Бантыш-Каменский)
Князь Никита Трубецкой
<…> Лопухиным, мужу и жене, урезали языки и в Сибирь сослали их по его милости (кн. Трубецкого); а когда воротили их из ссылки, то он из первых прибежал к немым с поздравлением о возвращении. По его же милости и Апраксина, фельдмаршала, паралич разбил. В Семилетнюю войну и он был главнокомандующим. Оттуда (за что, это их дело) перевезли его в подзорный дворец, и там был над ним военный суд, а председателем в нем – князь Никита. Содержался он под присмотром капрала. Елизавета Петровна, едучи в Петербург, заметила как-то Апраксина на крыльце подзорного дворца и приказала немедленно закончить его дело, и если не окажется ничего нового, то объявить ему тотчас и без доклада ей монаршую милость. Председатель надоумил асессоров, что когда на допросе он скажет им «приступить к последнему», то это будет значить объявить монаршую милость. «Что ж, господа, приступить бы к последнему?» Старик от этого слова затрясся, подумал, что станут пытать его, и скоро умер.
(Ф. Лубяновский)
Действительный тайный советник князь Иван Васильевич Одоевский, любимец Елизаветы, почитался в числе первейших лжецов. Остроумный сын его, Николай Иванович (умер в 1798 г.), шутя говорил, что отец его на исповеди отвечал: «И на тех лгах, иже аз не знах».
(Из собрания П. Карабанова)
Княгиня Дашкова, перед замужеством, в 1758 году на Святках ехала с госпожой Приклонской и, опустив стекло кареты, спросила у проходящего о его имени; услышав, что он Кондратий, смеялась, что при дворе не найдешь ни одного чиновника сего имени. Через несколько месяцев, во время венчания, когда священник наименовал жениха Кондратием (имя молитвенное), была приведена в замешательство и не вдруг отвечала при их обручении (февраль 1759 г.).
(Из собрания П. Карабанова)
Фельдмаршал З. Г. Чернышев
Генерал-аншеф, впоследствии фельдмаршал, граф Захар Григорьевич Чернышев был очень горяч и скор во всех своих поступках. Во время Семилетней войны у главнокомандующего русской армией, графа Бутурлина, составился однажды военный совет. Обсуждали, где и как дать сражение, и при этом рассматривали карту Пруссии. Бутурлин никак не мог отыскать Одера и все спрашивал, где эта речка. Чернышев вспылил, схватил главнокомандующего за палец и начал изо всей силы тыкать им по Одеру, приговаривая:
– Не речка, ваше сиятельство, а река, речище, Одерище!
(Ф. Лубяновский)
Михаил Веревкин
Михаил Иванович Веревкин, автор комедии и переводчик Корана, издатель многих книг, напечатанных без имени, а только с подписью деревни его: Михалево, стал известным императрице Елизавете Петровне по следующему случаю. Однажды перед обедом, прочитав какую-то немецкую молитву, которая ей очень понравилась, изъявила она желание, чтобы перевели ее на русский язык.
– Есть у меня один человек на примете, – сказал Иван Иванович Шувалов, – который изготовит вам перевод до конца обеда, – и тут же послал молитву к Веревкину.
Так и сделано. За обедом принесли перевод. Он так полюбился императрице, что тотчас же или вскоре наградила она переводчика двадцатью тысячами рублей.
Веревкин любил гадать в карты. Кто-то донес Петру III о мастерстве его: послали за ним. Взяв в руки колоду карт, выбросил он на пол четыре короля. «Что это значит»? – спросил государь. «Так фальшивые короли падают перед истинным царем», – отвечал он. Шутка показалась удачною, а гадания его произвели сильное впечатление на ум государя.
Император сказал о волшебном мастерстве Веревкина императрице Екатерине и пожелал, чтобы она призвала его к себе. Явился он с колодою карт в руке. «Я слышала, что вы человек умный, – сказала императрица, – неужели вы веруете в подобные нелепости?» – «Нимало», – отвечал Веревкин. «Я очень рада, – прибавила государыня, – и скажу, что вы в карты наговорили мне чудеса».
Когда Веревкин приезжал из деревни в Петербург, то уже с утра прихожая его дома наполнялась прибывшими сюда гостями.
Отправляясь на вечер или на обед, говорят, он спрашивал своих товарищей: «Как хотите, заставить ли мне сегодня слушателей плакать или смеяться?» и с общего назначения то морил со смеха, то приводил в слезы.
Веревкин был директором Казанской гимназии, когда Державин был там учеником. «Помнишь ли, как ты назвал меня болваном и тупицею?» – говорил потом бывшему начальнику своему тупой ученик, переродившийся в министра и статс-секретаря и первого поэта своей нации.
(М. Пыляев)
Однажды Гаврила Романович Державин (будущий поэт), только что поступивший на службу в Преображенский полк солдатом, явился за приказаниями к прапорщику своей роты, князю Козловскому. В это время Козловский читал собравшимся у него гостям сочиненную им трагедию.
Получив приказание, Державин остановился у дверей, желая послушать чтение, но Козловский, заметив это, сказал:
– Поди, братец служивый, с Богом, что тебе зевать попусту… Ты ведь ничего не смыслишь…
(«Из жизни русских писателей»)
Михаил Ломоносов
В стезе российской словесности Ломоносов есть первый. Беги, толпа завистливая, се потомство о нем судит, оно нелицемерно.
(А. Радищев)
Фаворит Елизаветы I, меценат и покровитель М. В. Ломоносова Шувалов, заспорив однажды с великим ученым, сказал сердито:
– Мы отставим тебя от Академии.
– Нет, – возразил Ломоносов, – разве Академию отставите от меня.
(А. Пушкин)
Ломоносов был неподатлив на знакомства и не имел нисколько той живости, которою отличался Сумароков и которою тем более надоедал он Ломоносову, что тот был не скор на ответы. Ломоносов был на них иногда довольно резок, но эта резкость сопровождалась грубостью; а Сумароков был дерзок, но остер: выигрыш был на стороне последнего! Иногда, говорил мой дед, их нарочно сводили и приглашали на обеды, особенно тогдашние вельможи, с тем, чтобы стравить их.
(М. Дмитриев)
Александр Сумароков
Поэт Иван Семенович Барков, чрезвычайно легкого нрава, любил дразнить Александра Петровича Сумарокова, тоже поэта, но человека чрезвычайно хмурого и мнительного.
Известно было, что многие места трагедий Сумарокова до удивления походили на стихи из сочинений французского драматурга Расина, как, впрочем, и других.
Однажды Барков выпросил у Сумарокова сочинения Расина, отметил все сходные места и, написав на полях: «Украдено у Сумарокова», – возвратил книгу по принадлежности.
Сумароков сделал вид, что не понял намека.
(РА, 1874. Вып. XI)
Никто так не умел сердить Сумарокова, как Барков. Сумароков очень уважал Баркова, как ученого и острого критика, и всегда требовал его мнения касательно своих сочинений. Барков, который обыкновенно его не баловал, пришел однажды к Сумарокову. «Сумароков великий человек! Сумароков первый русский стихотворец!» – сказал он ему. Обрадованный Сумароков велел тотчас подать ему водки, а Баркову только того и хотелось. Он напился пьян. Выходя, сказал он ему: «Александр Петрович, я тебе солгал: первый-то русский стихотворец – я, второй Ломоносов, а ты только что третий». Сумароков чуть его не зарезал.