Страница 4 из 20
Она кивнула, встала и, придерживая термоодеяло, словно горностаевую мантию, направилась к выходу.
– Подождите, – вдруг резко повернулась она к полицейскому, поддерживавшему ее под локоть. – А как же остальные?
– Мы привезем и остальных, как только они смогут дать показания, – заверил ее полисмен.
– А девочка? – тревожилась Джанин. – Как же девочка? Она вышла?
– Не волнуйтесь, мадам, – успокоил он.
Как только Джанин вышла из палатки, на нее накинулась толпа репортеров, наперебой выкрикивая вопросы. Полицейский оттеснил от девушки журналистов, став перед ними, как щит, и проводил ее в полицейский автомобиль.
Когда дверцы захлопнулись, в салоне стало невыносимо жарко. Пока полицейский вез ее в участок, она сидела, уставившись в окно.
По пути в участок они миновали один рекламный щит. Джанин узнала его, потому что сама помогала собирать деньги на его установку. Там были изображены двое улыбающихся младенцев с пухлыми губками – темнокожий и белокожий. Надпись гласила: «А ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО НА ВОСЬМОЙ ДЕНЬ ПОСЛЕ ЗАЧАТИЯ НАЧИНАЕТ БИТЬСЯ МОЕ СЕРДЕЧКО?»
Джанин насобирала много подобных фактов о беременности и знала, как различные религии и культуры относятся к зародившейся жизни. Католики верят, что жизнь начинается с момента зачатия. Мусульмане – что лишь через сорок два дня Аллах посылает ангела, чтобы сперма и яйцеклетка превратились в живое существо. Фома Аквинский как-то сказал, что прерывание беременности – это настоящее убийство, через сорок дней для эмбриона мужского пола и через восемьдесят дней – для женского. Были и концепции, резко отличающиеся от предыдущих: например, древние греки уверяли, что у эмбриона «душа растения», а евреи – что душа вселяется в тело при рождении.
Джанин умела во время спора сознательно абстрагироваться от подобных идей. Какой в этом смысл, скажите на милость? Разве может момент, когда возникает жизнь, иметь столько разных трактовок? Как это возможно: закон Миссисипи говорит, что эмбрион – это человек, а закон штата Массачусетс этому противоречит? Разве ребенок – это не просто ребенок, несмотря на то, где его зачали: в постели в Джексоне или на пляже в Нантакете?
От всех этих мыслей у Джанин кругом шла голова. Но сейчас у нее болела не только голова – болело все тело.
За окном уже смеркалось. Рен сидела на полу, скрестив ноги и не сводя глаз с Джорджа, который сгорбился на диване, уперев локти в колени. Дуло пистолета в его правой руке смотрело в пол.
Рен открыла последний пакет печенья с инжирным повидлом – все, что осталось от корзинки со сладостями, взятой из послеоперационной палаты. В желудке урчало от голода. Раньше она боялась темноты. Заставляла отца приходить к ней в спальню с пистолетом в кобуре и осматривать всю комнату – под кроватью, под матрасом, на верхних полках над комодом с зеркалом. Иногда она просыпалась в слезах среди ночи, уверенная, что в ногах у нее сидит какое-то чудовище с клыками и не сводит с нее своих желтых глаз.
Теперь она знала наверняка: чудовища существуют.
Рен проглотила печенье.
– Ваша дочь… – начала она. – Как ее зовут?
– Заткнись! – резко вскинул голову Джордж.
Горячность, с которой он буквально выплюнул это слово, заставила девочку отпрянуть и попятиться назад. Ногой она коснулась чего-то холодного и твердого. Тут же поняла, что это – вернее, кто это, – и проглотила свой крик. Усилием воли Рен заставила себя немного подвинуться вперед и обхватила колени руками.
– Готова поспорить, что дочь хотела бы вас увидеть.
Профиль стрелка казался измученным и враждебным.
– Да что ты понимаешь!
– Готова спорить, что она хочет вас увидеть, – упрямо повторила Рен.
«Уж я-то знаю, – подумала она, – ведь я сама больше всего сейчас хочу увидеть своего отца».
Джанин сидела в полицейском участке напротив детектива, который записывал ее показания.
– Зачем вы сегодня пришли в Центр? – мягко спросил детектив.
– Сдать мазок, – солгала Джанин.
Все остальное, что она ему рассказала, было правдой и представлялось каким-то фильмом ужасов: выстрел, неожиданно навалившаяся на нее и сбившая ее с ног сотрудница клиники. Джанин надела чистую футболку, которую дали ей парамедики, но продолжала ощущать липкую горячую кровь той женщины (целое море крови), этой кровью пропиталось все ее платье. Джанин до сих пор поглядывала на свои руки, пытаясь избавиться от неприятного ощущения.
– И что произошло потом?
Джанин вдруг поняла, что не может вспомнить, как все было. Связного рассказа не получалось – лишь вспышки воспоминаний: вот она бежит, и ее бьет неуемная дрожь, вот ее руки зажимают рану женщины, в которую попала пуля. Вот стрелок дернул пистолетом в сторону Джанин, а Иззи стоит рядом с ним с ворохом бинтов в руках. Наконец звонок телефона – и все замирают, как манекены.
Джанин казалось, что она смотрит какой-то фильм и должна досмотреть его до конца, даже вопреки собственному желанию.
Она дошла до того места, когда стрелок ударил ее пистолетом, и почему-то умолчала, из-за чего он это сделал. Недомолвка – так это называлось раньше, в детстве, когда она ходила исповедоваться. Недомолвка – это не смертный грех. Иногда люди лгут, чтобы защитить других. А бывает – чтобы защитить себя. Одной ложью больше, одной меньше…
Во время рассказа она плакала. И даже этого не осознавала, пока детектив не протянул ей салфетки.
– Можно, я задам вам вопрос? – спросила она.
– Разумеется.
Она сглотнула.
– Как думаете, все люди получают по заслугам?
Детектив пристально посмотрел на нее.
– По-моему, никто не заслуживает того, чтобы пережить подобный день, – ответил он.
Джанин кивнула, высморкалась и скомкала салфетку в руке.
Неожиданно дверь распахнулась, и какой-то полицейский сунул голову в кабинет.
– Здесь мужчина… уверяет, что он ваш знакомый…
У него за спиной маячил Аллен – его румяные щеки, круглый животик, по поводу которого он постоянно шутил, что знает, каково быть беременным. Аллен был лидером местного движения «Право на жизнь».
– Джанин! – воскликнул он и протиснулся в двери мимо полицейского, чтобы заключить ее в объятия. – Слава богу! – вздохнул он. – Дорогая, мы молились за тебя…
Она знала, что они молятся за каждую женщину, которая входит в двери Центра. Хотя сейчас была совершенно иная ситуация: Аллен не простил бы себе, если бы с ней что-нибудь случилось, потому что именно он и послал ее в Центр. Шпионить.
Видимо, Господь их услышал, потому что ее освободили. Но вместе с ней освободили и Джой, и Иззи, и доктора Уорда. А как же те, кому не удалось выжить? Почему карты у привередливого Бога легли именно так?
– Давай я отвезу тебя домой, уложу в постель, – сказал Аллен. И, уже обращаясь к детективу: – Я полагаю, что мисс Дегерр необходимо немного отдохнуть.
Детектив пристально посмотрел на Джанин, как будто пытался понять, будет ли она в безопасности с Алленом, который решил взять бразды правления в свои руки. А с чего бы ей стала грозить опасность? Она и раньше делала то, что он хотел, с того самого момента, как приехала в город с намерением служить его миссии, чем только сможет. И она знала, что он руководствовался добрыми намерениями.
– Мы готовы с радостью отвезти вас, куда скажете, – заверил ее детектив.
Он предлагал ей выбор, и в этом было что-то пьянящее и значительное.
– Мне нужно в уборную, – выплеснула она очередную ложь.
– Разумеется. – Детектив указал рукой вглубь коридора. – В конце налево, третья дверь направо.
Джанин двинулась в указанном направлении, продолжая цепко держать на плечах термоодеяло. Ей просто нужно было свободное пространство, всего на секунду.
В конце коридора была еще одна комната для допросов, очень похожая на ту, где она только что находилась. То, что изнутри виделось зеркалом, снаружи оказалось окном. За столом напротив женщины-детектива сидела Джой.