Страница 16 из 26
– Пусти, дядька. Христом Богом прошу,– взвыл детина, хватаясь обеими руками за запястье Силиверстовича.
– Ишь ты, о Боге вспомнил, дубина стоеросовая,– Силиверстович перехватил пальцы детины свободной левой рукой и, сжав их до хруста, заставил его взвыть еще громче.
– Отпусти-и-и! Больно ведь, старче!
– Уже лучше. Извиняйся. Повтори-ка,– "Дедушка, прости меня недоумка",– Силиверстович слегка крутнул ухо и детина взвыл покорно:
– Дедушка, прости!
– Недоумка,– Силиверстович фразу кастрировать не позволил.
– По недоумию, прости!– заорал детина, давясь слюной.
– Вроде как я получаюсь недоумком-то. Ты, видать, горазд на выкрутасы словесные, оболтус,– Силиверстович сжал ухо еще сильнее и треск в голове детины с болью, сделали его покладистым и покорным.
– Меня, меня недоумка, добрый человек,– заверещал он поросенком под ножом.
– Вот теперь правильно,– Силиверстович отпустил ухо и детина, не удержавшись на ногах, упал на землю, высоко задрав ноги в сапогах. Во дворе в это время установилась мертвая тишина. Шоу развернувшееся на въезде, так народ увлекло, что все буквально замерли, уставившись завороженно на экзекуцию, которой подвергся на их глазах человек, здесь очевидно не самый последний по социальному статусу. Люди даже остерегались, что-либо сказать, только пялились во все глаза, в ожидании продолжения. Всем было понятно, что просто так это закончиться не может и старичок сейчас поплатится за дерзость. Застал врасплох и за ухо цапнуть успел, но вот теперь, когда оно, увеличившись вдвое размером, пунцовое и не в его руке… Если бы можно было бы сейчас делать ставки, то они были бы 1- н к 100-а и не в пользу старичка.
– Ну, старый мерин,– тер ухо распухшее детина.– Ужо ты у меня щас тож взвоешь. Ну-ка на правеж его,– рявкнул он холопам и те кинулись к Силиверстовичу, засучивая рукава. Но на их пути вдруг оказался второй дедуля, хлопнувший в ладоши и этим обратив их внимания на себя. Хватать его приказа не было и первый из обломов, вежливо попытался убрать его с дороги, шлепком по плечу. От эдакого "щелка" дедок должен был отлететь метров на десять не меньше, но не отлетел и отбивший руку о его плечо парнище еще и врезался в него на полном "скаку". Искры видимо у бедняги при этом полетели из глаз и он буквально сполз к ногам Федора Леонидовича, который оставшихся двоих схватил за локти и придержал, вежливо увещевая:
– Ну, и по что, так резво побежали, хлопчики? А вдруг команда "отставить" последует? Охолоньте малость и не суйтесь вы в наши с вашим хозяином споры. Он ведь не ведает, что творит. Сейчас мы ему мозги вправим и миром дело завершим,– парни пытались вырваться из его цепких рук, но Федор Леонидович эти попытки погасил в самом зародыше, сдавив локти так, что оба зашипели от боли. Старичок, которого они и в расчет-то не принимали, оказался силищи неимоверной и, это сначала озадачило, а потом напугало обоих до коленной дрожи. Слегка ослабив хватку, Академик предложил компромиссное решение:
– Побожитесь, что встревать не станете, тогда отпущу.
– Вот те крест,– хором заорали оба холопа и, получив свободу, отошли в сторону, превратившись в зрителей. Своего товарища они заботливо прихватили с собой. Схватили за руки, за ноги и бережно уложили рядом с собачьей конурой. Лохматая морда "кабысдоха" местного, с любопытством взирающая на суету человеческую, сосредоточилась на лежащем без сознания обломе и незатейливая мысль на собачьей роже ничего хорошего пострадавшему не обещала. Пес обдумывал извечную собачью проблему.– "Это можно сожрать или нет"? В глаза псу лезли мухи, назойливые и тоже голодные, он лязгнул челюстью, отпугивая их и затряс головой, гремя цепью. Лежащий человек шевельнулся и застонал, ликвидировав этим самым наметившуюся продовольственную программу в отдельно взятой собачьей конуре. Живых людей можно было только облаивать и кусать. Жрать их живьем не разрешалось. Эту истину пес всосал с молоком матери и на всякий случай лизнул лежащую голову, проявив таким образом сочувствие пострадавшему. Оставшись тем временем без "подтанцовки" детина, с распухшим до неприличия ухом, вначале растерялся, но тут же проявил смекалку, продемонстрировав окружающим что "топ-менеджером" он тут подвизается не за красивые глаза. Заорал требовательно и многообещающе одновременно:
– РОбяты, кто полтину желат получить? НукОсь мне энтих иродов скрути,– деньги пообещал солидные для века семнадцатого и народ, зачесав в затылках, начал обступать его обидчиков, бросив окончательно погрузо-разгрузочные мероприятия. Каждый не прочь был "срубить по легкому" деньжат, но предыдущая неудача троих парней, несколько сдерживала порыв. Материальный стимул – великая сила и в репу кому-то дать за полтину вполне подходяще… Получать в свою не хотелось. Мало полтины, если в свою. Поняв, почему работяги медлят, детина цену поднял до рубля и глаза, у всех желающих его получить, одновременно блеснули, хищно и дерзко.
– Навались, рОбя-я!– заорал ближе всех подошедший к Леонидовичу грузчик в латанной перелатанной рубахе и кинулся к нему, размахивая пролетарскими пудовыми кулаками. Вслед за ним кинулись еще человек пять, опережая конкурентов. Даже давку устроили между телег, спеша обогатиться. Кто-то получил походя по шее и взвыл возмущенно, но тут все решали быстрота и натиск. Оттесненные в сторону, вытянув шеи, открыли рты в предвкушении увлекательного зрелища. Старички, "борзо хрюкавшие" убегать не подумали и весь контингент трудовой замер, наблюдая за процессом "приведения в покорность" строптивцев. Однако все пошло как-то сразу наперекосяк. Дедок – тот, что помельче – бить ни кого не стал, а первого к нему сунувшегося перехватил за руки и не успел тот опомниться как уже завертелся вокруг него, выписывая лаптями замысловатые кривулины и остужая пыл прочих охотников подзаработать кулаками. А дед вертел воющего от страха грузчика у себя над головой, причем одной рукой и крутнув его раз десять, ловко зашвырнул на стог сена, до которого было саженей пятьдесят никак не меньше.
– Ох!– выдохнули работяги, провожая взглядами проносящегося у них над головами коллегу, который взревел при этом от ужаса так громогласно, что весь Нижний Новгород на секунду замер, прислушиваясь. Врезавшись в стог, грузчик взвыл еще громче, видимо от радости, что остался жив, а толпа опять дружно ахнула.
– Поднимай цену, боярин,– посоветовал дедок детине.– Мало предложил. Аль кому-то в самый раз?– дед шагнул в сторону скучковавшихся работяг и они инстинктивно шарахнулись от него, крестясь и бормоча: – Нечиста сила, изыди. Колдун не иначе. Дружину звать надобно.
– Ну вот, чуть что сразу "колдун". Вы что, мужики, белены объелись?– Федор Леонидович размашисто перекрестился.– Христианин я. Может, "Отче наш" зачесть? Что же вы, братцы, такие негостеприимные? Мы ведь в Нижнем проездом – гости. Ну и что теперь о вас думать прикажете?– голос его спокойный, с укоризной звучавший в тишине наступившей, настолько не увязывался в сознании с продемонстрированными им умениями, что мужики опять заскребли в затылках, переглядываясь.
– Так мы чО? Мы это… Как прикажут. Вот с Фрола спрос. По что, да как,– послышалась виноватая реплика.– Не серчай, отец.
– Да не серчаю я. Фрол значит? Ты, чей такой мажорный?– Федор Леонидович повернулся к замершему, как и все прочие, приказчику.
– Ничего не жирнОй,– набычился тот.– У нас все семейство такО. Сроду все дородные.
– Демидов он. Купеческий сын. Тятька к ремеслу приучат,– услужливо разъяснили из толпы социальный статус Фрола.
– Эх, Фролка,– произнес укоризненно Федор Леонидович.– Папаша твой, коль узнает про то, как ты тут производственную практику проходишь, пади не похвалит.
– Знамо дело, порты спустит. Тятька у него строг и на руку скор,– подтвердили из толпы.
– Жалобиться станете?– пригорюнился тут же Фрол и почесал седалище, вызвав сдержанный хохоток у зрителей.