Страница 4 из 97
— Норбер, заприте Валентину в её комнату. Вы не увидите ни отца, ни меня до завтрашнего утра, сударыня. Ступайте!
— Позвольте нам прежде помириться, — заговорил граф с принуждённой улыбкой. — Поцелуемся!
— Нет! Нет! — закричала упрямица, вырываясь от графа.
Филипп, однако, схватил Валентину и хотел к ней наклониться, но две крошечные ручки так сильно закрыли ему рот, что сдавили челюсть. Он выпустил девочку из рук не без очевидного движения досады.
— Нет! Нет! — повторяла Валентина, запыхавшись и покраснев от гнева. — И притом его борода запачкала бы мне щёки!
Она протянула к Сабине свои ручки, запачканные краской с усов старого щёголя. Это была капля, переполнившая чашу. Валентина сделала его смешным. То была самая смертельная обида для этого любезника, который уже двадцать пять лет как не хотел стариться. Лицо его позеленело и переполнилось желчью, губы раскрылись и обнаружились острые зубы, он бросил на девочку взгляд ненависти. Мадам де Нанкрей движением руки приказала Норберу унести Валентину.
— У этой проклятой девчонки нет ни одного хорошего качества, ни одного! — повторял граф в слепом гневе, может быть, не сознавая, что он слишком громко выражает свою мысль.
— Почему же вы, двадцатилетний друг моего мужа, так ненавидите нашу дочь? — спросила Сабина кротким, почти жалобным голосом.
Граф смотрел на неё, не говоря ни слова. Она очень страдала от этого взаимного отвращения, которое испытывали друг её мужа и немножко избалованная Валентина, отвращения, всегда проявлявшегося так явно.
— Ах, да отчего же вы ненавидите эту бедную малютку, которую мы всё одно заставим вас полюбить? — повторила она, поднимая свои прекрасные умоляющие глаза на рассвирепевшего щёголя.
Граф Филипп почувствовал нервное напряжение.
— Потому что я вас обожаю! — закричал он, неожиданно упав на колени пред Сабиной. — Потому что этот ребёнок живой и неумолимый образ вашей любви к тому, к кому я ревную самым страшным образом, потому что, если бы я был отцом Валентины, она была бы для меня ангелом, которого я окружил бы на Земле райским счастьем.
Молния, упавшая с безоблачного неба, не более испугала бы госпожу де Нанкрей. Она стояла неподвижно, с расширенными зрачками, онемев от удивления, и думала, что она видит дурной сон, который ей стыдно было понять.
— Я вас люблю первой, последней, единственной любовью всей моей жизни, — продолжал с безумной восторженностью граф Филипп. — Ах, если бы вы знали, как я проклинал себя за то, что прекратил мои прямые отношения с Рене, с тех пор как он удалился в Лангедок! Вместо одного месяца я восемь лет знал бы вас и питал бы к вам чувство, которое делает из меня новое существо, возвращая весь пыл юности.
Он хотел схватить руку госпожи де Нанкрей, ещё не успевшей прийти в себя. Это движение заставило её опомниться. Она с негодованием оттолкнула графа, и её нежный взгляд сменился выражением надменности и презрения, которое заставило графа отступить на шаг.
— Вы друг моего мужа!.. Вы отец семейства!..
Эти слова, сорвавшиеся с её трепещущих губ, заключали в себе всё пренебрежение, которое честная женщина, возмутившись против гнусного обольстителя, могла бы вложить в более длинную и пылкую речь. Они поразили графа де Трема, как пощёчина. Он встал с колен со сверкающими глазами и потемневшим лицом.
— Я друг Рене! — вскричал он, пожимая плечами. — Рене, который вас любит? Полноте! С тех пор как страсть к вам кипит в моей крови, я жажду его крови! Я его ненавижу, ненавижу, слышите ли вы, во сто раз более самого смертельного моего врага! Довольно того, что я должен скрывать мою ревность, притворяться признательным за мнимое великодушие, которое на самом-то деле было законным возвращением моих прав. Ваш муж украл у меня единственное блаженство, непреодолимо влекущее меня, меня, прельстившегося ещё с юных лет. Любовь такого ангела, как вы...
— О, вероломный иуда! — вскричала с ужасом госпожа де Нанкрей. — Пропустите меня, или я прикажу вас выгнать!
Филипп, пока говорил, всё приближался к Сабине, которая машинально укрылась в амбразуре окна, откуда она не могла выйти, не коснувшись платьем графа.
— Выслушайте ещё, — продолжал он, — выслушайте отца семейства! Это правда, у меня четверо детей... Ну пусть сатана потребует от меня моей дочери Камиллы, рождение которой стоило жизни её матери, пусть он потребует её от меня взамен вашей улыбки... и я отдам ему мою дочь!.. Или ему нужен Робер, мой старший сын, которым я горжусь и мужественная юность которого скоро превратит его в настоящего мужчину? Пусть демон похитит моего Робера и научит меня волшебству, способному очаровать вас на один час! Дети мои!.. Вы меня упрекаете, что я ненавижу вашу Валентину, это правда, я ненавижу её почти столько же, сколько ненавижу её отца... Однако, если бы её жизнь находилась в опасности и вы у меня попросили, устремив на меня потеплевший взгляд, умолить смерть, чтобы она вместо Валентины взяла моих сыновей Анри и Урбена... я согласился бы и на это!
Он хрипел, на губах его была пена, он сходил с ума от адской любви. Когда, задыхаясь, он должен был замолчать, чтобы перевести дух, дверь гостиной отворилась и затворилась с шумом.
III
то привлекло внимание графа де Трема, который обернулся с живостью и с некоторым беспокойством, но никто в гостиную не входил.
«Это ветер», — подумал он.
Госпожа де Нанкрей, стоявшая лицом к двери, вдруг сделалась спокойна. Мысль, что кто-нибудь мог застать его во время столь необузданного порыва страсти, заставила графа сделаться умереннее.
«Я ошибаюсь, — подумал он, — я пугаю эту горлицу моими орлиными криками. Часто сострадание составляет слабую сторону, Лукреций».
Он склонил голову и упал на одно колено.
— Простите! — пролепетал он прерывающимся голосом. — Простите за моё признание! Непреодолимая сила вырвала его из моей отчаянной души... Ваша добродетель так высока, что моя любовь, взволнованная внезапной бурей, могла... О, теперь я чувствую, что должен был показаться вам гнусен... Я был безумен! Вы так добры, так сострадательны, неужели вы не простите несчастного, преступление которого состоит в том, что он поддался только раз беспрерывной муке, раздирающей его сердце!
— Встаньте, ради бога! — с волнением сказала Сабина, потому что её искренность и доброта всегда были готовы верить выражению страдания и раскаяния. — Удалитесь, граф, и никогда не возвращайтесь в этот дом... а я забуду ваше оскорбление и скрою ваш поступок от моего мужа.
— Расстаться с вами! Не видеть вас более! — вскричал Филипп. — И это ваше милосердие!.. Разве расстояние помешает этому пламени, которое вы зажгли, гореть в моей крови! Не прогоняйте меня, не убивайте меня.
Его отчаяние казалось таким истинным, таким глубоким, что госпожа де Нанкрей попыталась сделать над собой усилие, чтобы водворить спокойствие в этой безумной душе.
— Граф де Трем, — сказала она, — после вашего поступка позволит ли мне совесть принимать человека, который стремится обесславить моего мужа и меня? Моя нежность к Рене как ни чиста и ни сильна она, омрачилась бы от соприкосновения к виновной страсти, которую я буду поощрять, если не скажу о ней моему повелителю и властелину! Поверьте, граф, не следуйте по пути, на котором вы встретите только несчастье!.. До окончания осады прекратите ваши посещения. Обещайте мне это, граф, и вдали от вас я сделаюсь вашим лучшим другом и, расставаясь с вами, уже даю вам доказательство моей дружбы, потому что протягиваю вам руку.
Эти слова, исполненные убедительной кротости, вызвали ложную улыбку на губах старого любезника, который принял за начало слабости кротость Сабины, основанной на её доверии к нему. Граф схватил протянутые к нему алебастровые пальчики госпожи де Нанкрей, продолжая стоять на коленях. Внезапная мысль мелькнула в его голове, мысль развратная, стремившаяся к достижению его цели.