Страница 14 из 24
- Ну да, Дженкин, - отозвался третий, - разве неодин у нас враг - хоть под плащом и рясой, хоть под шлемом и панцирем? Нам одинаково приходится бояться и тонзуры и кольчуги. Ударь дворянина - и закричит поп, ударь попа - и дворянин схватится за меч. Это ворюги-близнецы, они живут нашим трудом.
- Прожить твоим трудом не так-то просто, Хью, - заметил один из лесников, - ты же полдня попиваешь мед в "Пестром кобчике".
- Все лучше, чем красть оленей, хотя кое-кто и поставлен их сторожить.
- Если ты, свинья, посмеешь обвинять меня, - заорал лесник, - я тебе уши отрежу раньше, чем палач, слышишь, мордастый болван?
- Господа, господа, тише, - небрежно и нараспев остановила их госпожа Элиза, из чего явствовало, что подобные перепалки между ее гостями происходили каждый вечер. - Не кипятитесь и не ссорьтесь, господа! Берегите добрую славу этого дома.
- А уж если дело дойдет до отрезания ушей, найдутся и другие, чтобы сказать свое слово, - вмешался третий работник. - Все мы люди вольные, и я держу пари, что дубинка йомена не хуже, чем нож лесника. Клянусь святым Ансельмом! Плохо было бы, если бы нам пришлось гнуть спину не только перед господами, а и перед слугами наших господ.
- Нет надо мной господина, кроме короля, - заявил лесник. - И только подлый предатель откажется служить королю Англии...
- А я не знаю английского короля, - ответил человек по имени Дженкин. - Что это за английский король, коли его язык ни одного слова по-английски выговорить не может? Помните, как в прошлом году он приезжал в Мэлвуд со своими маршалами, верховным судьей и сенешалом и своими двадцатью четырьмя телохранителями? Однажды в полдень стою я у ворот Фрэнклина Суинтона, смотрю - он едет, по пятам за ним йомен-доезжачий. "Ouvre!"*, - кричит, "Ouvre!" - или что-то в этом роде и делает мне знаки, что, дескать, отопри ворота. А потом еще "мерси", словно он мне ровня. А ты толкуешь, будто он король Англии.
______________
* Открой (франц.).
- Дивлюсь я на вас, - воскликнул школяр из Кембриджа высоким голосом, растягивая слова, как было принято говорить у них в классе. - Это же допотопный, хриплый, рычащий язык. Что касается меня, то клянусь ученым Поликарпом, мне легче дается древнееврейский, а потом, может быть, арабский!
- А я не позволю сказать дурного слова против старого короля. Не дам! - заорал Хордл Джон, словно проревел бык. - Что за беда, коли ему нравятся ясные глазки и хорошенькая мордочка? По крайней мере один из его подданных не уступит ему в этом деле, я знаю. Если не может он говорить, как англичанин, зато, я утверждаю, что он умеет сражаться, как англичанин. И он стучался в ворота Парижа в то время, как некоторые пьяницы посиживали у себя в Англии по трактирам, дули эль и только ворчали да рычали.
Эта громкая речь, произнесенная человеком столь мощного сложения и свирепого вида, несколько укротила антикоролевскую партию, люди погрузились в угрюмое молчание, и в наступившей тишине Аллейну удалось расслышать часть разговора, происходившего между лекарем, зубодером и менестрелем.
- Сырую крысу, - говорил лекарь, - вот что я всегда прописываю во время чумы, сырую крысу. - Только сначала надо распороть ей брюшко.
- А разве не следует ее сначала сварить, высокоученый сэр? - спросил зубодер. - Сырая крыса - уж очень гадкое и отвратное кушанье.
- Да это же не для еды, - воскликнул врач с глубоким негодованием. Зачем человеку есть такую пакость?
- В самом деле, зачем? - подхватил музыкант сделав долгий глоток из своей пивной кружки.
- Крысу нужно прикладывать к язвам и опухолям. Ибо крыса, заметьте себе, питается дохлятиной у нее есть природное влечение или сродство со всем, что гниет, поэтому вредоносные соки переходят из человека в эту тварь.
- И этим можно излечиться от черной смерти, учитель? - спросил Дженкин.
- Ну да, поистине можно, сынок.
- Тогда я очень рад, что никто не знал об этом. Черная смерть - самый надежный друг, какой когда-либо существовал в Англии у простого народа.
- Как так? - удивился Хордл Джон.
- Знаешь, приятель, сразу видно, что ты никогда не работал руками, а то не стал бы и спрашивать. Если б половина деревенского люда перемерла, другая половина могла бы выбирать, на кого и как ей работать и за какое жалованье. Потому я и говорю, что чума - лучший друг бедняков.
- Верно, Дженкин, - подхватил еще один вольный работник, - но не все и хорошо, что она с собой несет. Мы же знаем, из-за чумы пахотные земли превратились в пастбища и стада овец, с одним-единственным пастухом бродят там, где раньше сотни людей получали и работу и плату.
- Ну, особой беды в этом нет, - отозвался зубодер. - Ведь овцы дают многим людям заработок. Тут нужен не только пастух, нужен стригач и клеймовщик, нужен кожевенник, лекарь, красильщик, валяльщик, ткач, купец и еще куча других.
- В таком случае, - заметил один из лесников, - люди на бараньем жестком мясе себе зубы сточат, тогда найдется работенка и для зубодера.
Раздался всеобщий взрыв смеха по адресу зубного врача, в это время музыкант опер о колено свою облезлую арфу и начал щипать струны, наигрывая какую-то мелодию.
- Место Флойтингу Уиллу, сыграй нам что-нибудь веселое!
- Да, да. "Девушку из Ланкастера", - предложил один.
- Или "Святого Симеона и дьявола".
- Или "Шутку Хенди Тобиаса".
Однако все эти предложения жонглер оставил без ответа, он продолжал сидеть, глядя в потолок отсутствующим взором, словно припоминая какие-то слова. Затем, внезапно скользнув рукой по струнам, он запел песню, столь грубую и столь гадкую, что не успел кончить первый куплет, как наш целомудренный юноша вскочил на ноги; его лицо пылало.
- Разве можно петь такие песни? - воскликнул он. - Да еще вам, старику, - ведь вы должны пример подавать другим!
Когда он такими словами прервал певца, на лицах путников отразилось глубокое недоумение.
- Клянусь святым Дайконом Хамполским, наш бессловесный клирик отверз уста, - сказал один из лесников. - А что дурного в этой песне? Чем она оскорбила твою младенческую душу?
- Да эти стены никогда и не слыхали более нежной и благопристойной песни, - заявил другой. - И как можно так говорить в гостинице?