Страница 93 из 133
- Я заплачу, - сказал Эдвард.
- Шпик, из полиции, - процедила сестра.
- Слушай, приятель, - сказал доктор, - постыдился бы вязаться к нам с таким бессовестным предложением.
- Я англичанин! - вскричал Эдвард. - Как я могу служить в американской полиции, сами подумайте?!
Некоторое время сестра изучала Эдварда пристальным, опытным взглядом.
- Ладно, - сказала она наконец.
- Никаких ладно, - сказал доктор.
- Сто долларов, - сказала сестра.
- Сто долларов? - переспросил доктор. - Слушай, сынок, все мы были когда-то молоды. Может, ты и правда из газеты и хочешь встретиться с этой интересной молодой особой без свидетелей. Мы не против. Сто монет, деньги на бочку - и валяй. Времени у тебя... сколько дадим ему, сестра?. .
Сестра опять уставилась на Эдварда.
- Десять минут, - сказала она.
- ... десять минут, - продолжал доктор, опять обращаясь к Эдварду. Сегодня в двенадцать, после закрытия.
- Нет, сейчас, - сказал Эдвард. - У меня поезд.
- Да? Чтобы потом какой-нибудь хмырь совал сюда нос узнать, почему мы не начинаем вовремя. Нет, сэр, увольте. В нашем деле тоже есть своя этика. Представление продолжается. Убирайся! В двенадцать. Запускай, Дейв!
Некоторое время Эдвард простоял у шатра, наблюдая, как у входа толпится народ. Когда стемнело, он ушел и сел на берегу вонючей речушки, обхватив голову руками. Время, казалось, тянется бесконечно. Под ним сочилась черная вода в обмелевшей реке. Нависшая над огромной, безжизненной равниной душная ночь обдавала его своим спертым, горячечным дыханием, вдали сверкали огни аттракционов, а у ног черной лентой по-прежнему змеилась речушка.
Наконец огни погасли. Осталось лишь несколько, да и те, словно искры на тлеющей бумаге, закатывались один за другим. Как сомнамбула, Эдвард встал и двинулся к балаганам.
Когда он вошел, доктор и сестра жадно и молча ели. В слепящем свете единственной в помещении лампы, освещавшей их землистые лица и медицинские халаты с чужого плеча, они казались похожими на восковые фигуры или на оживших мертвецов, а девушка, лежавшая в постели со здоровым румянцем на щеках и волосами, в прелестном беспорядке разбросанными по подушке, выглядела цветущим воздушным созданием, которое, будто по волшебству, попало в этот зловонный склеп и ждет теперь своего спасителя.
- Вот деньги, - сказал Эдвард. - Где я могу остаться с ней наедине?
- Откати кровать за занавес, - ответил доктор. - Мы включим радио.
Эдвард остался один с красавицей, которой предназначались его дом, его земли, вся его жизнь, он сам. Он смочил носовой платок и стер с ее губ помаду.
Он попытался освободиться от всего постороннего, чтобы в мозгу, как на фотопленке, сфотографировать мельчайший изгиб ее щек и губ, мимолетный шорох опущенных ресниц, каждый завиток неземных волос.
Вдруг, к своему ужасу, он почувствовал, что слезы затуманили его взор. Он хотел навечно запечатлеть в памяти богиню, но теперь все его существо переполнилось жалостью к живой девушке. Он нагнулся и поцеловал ее в губы.
Тем, кто целует спящих красавиц, суждено просыпаться самим - придя в себя, Эдвард отпрянул от кровати и поспешно шагнул за занавес.
- Вовремя, - одобрительно сказал доктор.
- Сколько, - сказал Эдвард, - вы хотите за эту девушку?
- Слыхала? - сказал сестре доктор. - Он хочет купить наше дело.
- Продавай, - сказала сестра.
- Тебе ведь она никогда не нравилась, верно?
- Двенадцать, - сказала сестра.
- Двенадцать тысяч долларов? - вскричал Эдвард.
- Сами разбирайтесь, - сказал доктор. Не торговаться же по такому поводу. Эдвард телеграфировал своему поверенному, чтобы тот раздобыл денег. Через два-три дня деньги пришли, и в тот же вечер Эдвард со своим необычным грузом выехал в Чикаго. Там он снял номер в отеле, чтобы она отдохнула между поездами, а сам сел писать письма. Написал и пошел вниз опустить их. У стойки администратора стояли мужчина и женщина. Вид их показался Эдварду крайне неаппетитным.
- Вот этот джентльмен, - сказал им администратор.
- Мистер Лекстон? - спросил мужчина.
- Моя дочь! - душераздирающим голосом закричала женщина. - Где моя девочка?! Мой ребенок!
- Что все это значит? - вскричал Эдвард, переходя вместе с ними в пустой холл.
- Похищение людей, торговля белым товаром и нарушение закона Мэнна, сказал мужчина.
- Продать как рабыню! - верещала женщина. - Белую девушку!
- Что такое закон Мэнна? - спросил Эдвард.
- Закон Мэнна - это когда везешь любую женщину, кроме собственной жены или дочки, из своего штата в другой, - объяснил мужчина. - Два года тюрьмы.
- Докажите, что она ваша дочь, - сказал Эдвард.
- Слушай, умник, - сказал мужчина. - Если тебе мало полдюжины свидетелей из ее города, то прокурору округа их хватит с головой. Видишь вон того парня у стойки? Это здешний бобик. Мне стоит только свистнуть.
- Вам нужны деньги, - догадался наконец Эдвард.
- Мне нужна моя Рози, - сказала женщина.
- Мы тратили на нее по двадцать тысяч, - сказал мужчина. - Да, за ней было кому ходить.
Некоторое время Эдвард еще пытался с ними спорить. Они требовали двадцать тысяч долларов. Он опять телеграфировал в Англию и вскоре после этого заплатил деньги, получив взамен документ, который оставлял за ним все родительские права и назначал его единственным и законным опекуном спящей девушки.
Эдвард был потрясен. В Нью-Йорк он уехал как во сне. Жуткие подробности недавнего разговора никак не выходили у него из головы. Когда же до него вдруг дошло, что кто-то обращается к нему в таких же или почти таких же выражениях, он окончательно растерялся. В холле нью-йоркского отеля перед ним, держа его за пуговицу, стоял дряхлый, но очень деловитый священник.
Он что-то говорил о женственности юных американок, о непорочности, о двух своих скромных прихожанах, о моральных устоях штата Кентукки и о девушке по имени Сьюзи Мэй. За его спиной маячили две бессловесные фигуры, которые явно умели не только сами хранить молчание, но и заставить, если надо, замолчать любого.
- Так, значит, верно, - сказал Эдвард, - что в горах живут одни голодранцы?
- В наших краях, сэр, - сказал священник, - где горный воздух прозрачен и свеж, это слово не в ходу.