На реках Вавилонских

Однако в этом лагере ей довелось провести всего несколько месяцев.

Перемены начались с тревожной новости, пронесшейся среди заключенных примерно месяц спустя после их приезда:

– Война! Война с Германией!

Новость обсуждали и на работах, и по вечерам на отдыхе. Люди гадали, что будет дальше, долго ли продлится война. Многие, и Наталья в их числе, помнили прошлую войну с Германией, закончившуюся революционным переворотом. И они страшились новой – какие еще катастрофы она с собой принесет? Но здесь на севере, в Кемской глуши казалось, их-то война не затронет. Они опять ошиблись.

То вроде бы ничем не примечательное утро Наталья запомнила на всю жизнь. Она едва успела приступить к работе – заполнить водой громадный чан и зажечь огонь, – когда в прачечной появился начальник лагеря. Наталья опустила на пол корзину с бельем, которую в тот момент тащила к чану, удивленно посмотрев на него. Что такого могло случиться, чтобы сюда заявился сам начальник лагеря? Он окинул ее, Ирину и Таню, которые тоже перестали закидывать белье в чан, вопросительно уставившись на него, нечитаемым взглядом, и объявил:

– Вас выбрали послужить Родине – на войне требуются люди. И участие в боевых действиях зачтется вам как остаток срока. По окончании войны будете свободны.

Если доживете, конечно – так и не было сказано, но ощутимо подразумевалось. Его слова явно следовало понимать, как «требуется пушечное мясо». Впрочем, Наталье было всё равно – лучше погибнуть на войне, защищая страну, чем продолжать медленно гнить в лагерях. Она первая решительно шагнула вперед. Ирина и Таня лишь с секундной задержкой шагнули следом.

В мытарствах Натальи начался новый этап.

Ее вместе с многими другими заключенными погрузили в поезд, чтобы отвезти на фронт. И хотя было тесновато, всё же гораздо просторнее, чем когда Наталья ехала сюда.

Их высадили из поезда в Тихвине, распределили и на небольших крытых брезентом грузовиках, подпрыгивающих на колдобинах, повезли к линии фронта. Наталья оказалась вместе со своими товарками по прачечной – Ириной и Таней, – чему обрадовалась. Всегда лучше отправляться в неизвестность вместе с уже знакомыми людьми, с которыми успела подружиться.

Встреча их ждала не самая доброжелательная. Когда женщин завели в сторожку к командиру – темноволосому усатому офицеру – тот уставился на новоприбывших в недоумении:

– Это еще что такое?

– Пополнение для вас, товарищ комдив – санитарки! – бодро отрапортовал сопровождавший их конвоир. – Приказ свыше.

– Чего-о-о? – комдив аж глаза вытаращил. – Они там рехнулись, что ли, все в верхах? Нахрена мне в отряде бабы, да еще такие заморыши?! Как они раненых потащат, когда у самих не поймешь, в чем душа держится? Здесь война, а не детский сад!

На последнем слове он смерил взглядом самую молодую из них – Таню, и та немедленно вспыхнула:

– Мы куда выносливее, чем кажется, товарищ комдив! – вызывающее заявила она.

Тот отмахнулся от нее, как от назойливой мухи, с мученическим видом «тебя не спросили» и требовательно посмотрел на конвоира.

– Ничего не знаю, – равнодушно ответил тот. – Мне приказано доставить – я доставил. А там хоть на расстрел их отправляйте – ваше дело.

Комдив смерил его злобно-возмущенным взглядом, но больше спорить не стал – только рукой махнул. А потом велел выдать женщинам форму, и их увели в другое помещение – маленькую темную избушку.

Им выдали гимнастерки, пилотки, шинели – всё это слишком большое, мужских размеров. А они исхудали от жизни в лагере – одни кости. В этой одежде они стали похожи на снопы. Сапоги тоже мужские – такие, что нога в них тонула и они болтались при ходьбе.

– Не дело это, – почесал затылок Сельцов – сухонький мужичок, распределявший форму, – так вы в миг мозоли натрете, ходить не сможете. Ну-кася, наденьте-ка еще это.

Он дал им кучу портянок – толстых, плотных. Пришлось в несколько слоев обмотать ими ноги, чтобы сапоги перестали болтаться, но ходить стало гораздо легче.

Трех женщин разместили отдельно от мужчин – и Наталья подозревала, что необходимость искать для них помещение добавило раздражения комдиву Орлову. Каждый раз, встречаясь с ними, он смотрел на них с выражением «Глаза б мои вас не видели» и со вздохом отворачивался.

Устроившись в тесной, но чистой и приятной комнате – настоящий дворец, по сравнению с бараком на Соловках – они первым делом решили перешить под себя слишком просторную форму. Ушили, подвернули – весь вечер ушел на это занятие, зато одежда стала сидеть на них более-менее прилично, а не как безразмерный мешок.

В комнате было тихо – лишь тоненько дребезжали стекла от проходивших под занавешенными окнами штабных машин. Ветер с гулом проносился по крышам, маскировочные занавеси окон едва заметно шевелились на сквозняках. В углу поблескивал, видимо, оставшийся от прежних хозяев, закопченный древний лик иконы. Этот лик печально смотрел в свет аккумуляторных ламп. Было почти уютно.

Разговаривать не хотелось, и они работали в молчании, находя утешение в присутствии друг друга.

На следующее утро женщин разбудила громкая команда:

– По-о-о-одъем!

Они повскакивали, принявшись суматошно собираться. Одеться, обуться и встать в строй следовало за пять минут. Они, конечно, давно привыкли в лагере вставать на заре и собираться по команде. Но тогда одежды на них было куда меньше. И на первых порах они замешкались, запутались, тут же получив выговор.

Выскочили из комнаты на улицу, а у Натальи гимнастерка не застегнута, Ирина про пояс забыла, Таня и вовсе выбежала с одной босой ногой, держа сапог в руках. Солдаты хихикали, глядя на них, но ничего не сказали.

– Смирррно! – раскатисто скомандовал старшина Маревский – высокий мужчина с густой гривой темных волос.

Он окинул взглядом строй, скептично задержавшись на трех женщинах.

– Это еще что такое? – возмущенно спросил Маревский. – Что за расхлябанность?

– Мы не успели, – вздохнула Таня, вцепившись в свой сапог и не решаясь натянуть его на ногу.

Маревский помолчал, а потом махнул рукой:

– На первый раз прощаю. Но впредь чтоб успевали. Здесь война, а не институт благородных девиц, – и немного помолчав, совсем другим тоном добавил: – Эх, девоньки, как же из вас сделать солдат, а не мишени для фрицев?

У Натальи чесался язык заметить, что они прошли через такое, что уж под определение институток точно не подходят, но она благоразумно промолчала.

Она думала, их сразу отправят в бой, но нет – сначала женщин поставили учиться стрелять.

– Хоть вы и санитарки, а умение стрелять всё одно необходимо, – пояснил Маревский. – Мало ли отбиваться придется – и себя, и раненых защищать.

И началось натаскивание. Стреляли по мишеням. Винтовка отдавала в плечо с такой силой, что казалось, сейчас вывихнет его. Да и от револьверного выстрела в руке отдавалось болью. От грохота закладывало уши. Потом привыкли, конечно, но поначалу было ужасно. Учили ползать по-пластунски, не поднимая головы, растекаясь по земле.

– Чуть приподниметесь – и застрелят.

Оказывать первую помощь, делать перевязки, вправлять вывихнутые суставы, останавливать кровь, фиксировать переломы… С этой медицинской частью Наталья была уже неплохо знакома и быстро освоила то, чего еще не умела. А вот на всё остальное понадобилось куда больше времени и усилий.

Но самым утомительным и раздражающим было другое. Три женщины оказались в окружении множества мужчин, отвыкших от присутствия рядом представительниц прекрасного пола. И чуть ли не каждый выказывал им самые разнообразные знаки внимания. Кто-то действительно хотел помочь, а кто-то имел в виду совсем другое. Каких только скабрезных шуток и двусмысленностей они не наслушались. Приходилось держаться исключительно сурово и непреклонно – только так удавалось защититься от мужских притязаний.

Наталья игнорировала любые попытки заигрываний, делая вид, будто не замечает. Ирина молча одаривала шутников таким взглядом пронзительных серых глаз, что те сбивались с мысли и замолкали. А вот совсем еще молодая Таня краснела, смущалась и старалась по возможности скрыться, чем вызывала еще большую активность. Она шагу не могла ступить, чтобы рядом не оказался какой-нибудь солдат с букетиком или другим подношением, тут же принимавшийся флиртовать.