На реках Вавилонских

– Истинное чудо! Спас Господь! – раздались восклицания со всех сторон.

– Спас Господь, – произнес и тот священник, вытаскивая из карбаса окончательно обессилевшего Сухова.

Так Наталья познакомилась с владыкой Илларионом.

В следующий раз она встретила его на Пасхальной службе – единственной церковной службе, которую Наталья видела  за всё свое пребывание на Соловках. Возможно, единственную на Соловках вообще. Причем владыка Илларион добился от начальства, чтобы на службе присутствовали не только священники и монахи, но и все желающие заключенные.

Задолго до полуночи вдоль сложенной из громадных валунов стены монастыря, мимо суровых башен потянулись к ветхой кладбищенской церкви нескончаемые вереницы серых теней. Наталья шла среди них. Никто не разговаривал, всех охватило трепетное благоговение. Жаль только не было благовеста – колоколов на Соловках давно не осталось.

В саму церковь Наталья не попала – крохотная церквушка не смогла вместить даже всё духовенство – и встала с остальными на кладбище. Люди всё подходили и подходили, так что часть молящихся стояла уже в соснах, почти вплотную к бору.

Тишина. Если и по пути никто не разговаривал, то тут чуть ли не перестали дышать. Наталья напряженно вслушивалась в доносящиеся из открытых врат церкви звуки священных песнопений. А по темному небу, радужно переливаясь всеми цветами, бродили столбы сполохов северного сияния. Они сомкнулись в сплошную завесу, засветились огнистой лазурью и всплыли к зениту, ниспадая оттуда, как дивные ризы. От восторга этой величественно-прекрасной картины перехватило дыхание.

Прогремел возглас владыки Иллариона:

– Да воскреснет Бог и расточатся врази Его!

Из широко распахнутых врат ветхой церкви, сверкая многоцветными огнями, выступил крестный ход. Епископы в облачениях, окруженные светильниками и факелами, сотни священников и монахов, а следом за ними уже все пришедшие на Праздник каторжники. Торжественно выплыли из дверей храма блистающие хоругви, загорелись многоцветием факелы-светильники.

– Христос воскресе!

Немногие могли расслышать слова Благой Вести – слишком много собралось народу, – но все почувствовали, и по ночному безмолвию пронеслось волной:

– Воистину воскресе!

Пели все. Ликующий хор утверждал непобедимое Воскресение. Ни разу в жизни Наталья не испытывала на церковной службе такого духовного подъема. В самые беззаботные и благополучные дни в гимназии она не чувствовала столь ликующей радости, как сейчас – измученная заключенная концлагеря, которой смерть грозила ежечасно и ежеминутно. Никогда еще не была такой горячей и искренней ее молитва.

Яркой вспышкой осветил Праздник лагерную жизнь, но потом снова потекли безнадежные серые будни. С владыкой Илларионом Наталья пересекалась еще несколько раз, видя его лишь издали. Зато от других заключенных она узнала, что владыка пользуется уважением не только среди товарищей по несчастью, но и среди надзирателей. До такой степени, что в разговоре с ним они никогда не позволяли себе непристойных шуток и нередко называли его «владыка». Или же официальным термином «заключенный». Но никогда кличкой «опиум», попом или товарищем.

Ему удавалось добиться от начальства того, чего не удавалось больше никому. При этом владыка Илларион никогда не искал никаких привилегий для себя, предпочитая быть простым рыбаком.

Хотела бы Наталья поговорить с этим необыкновенным человеком, но не смела нарушить лагерные правила, запрещавшие общение между женской и мужской частью населения. Попасть в штрафную роту она не стремилась.

Не видя почти ничего, кроме лазарета и женбарака, подробности о жизни других рот Наталья узнавала от своих пациентов. Зачастую такие, о которых и знать-то не хотелось. Так однажды она услышала, как мужчина с сильно порезанной ногой рассказывал соседу про Секирку:

– Печь позволяют топить только вечером – четыре часа. Сам представляешь, какой там жуткий мороз при таких условиях. Мы спали штабелями, чтобы хоть как-то согреться: ложились друг на друга в четыре яруса и в течение ночи перемещались из одного яруса в другой. Тем, кто в середине – хорошо. А вот внизу частенько задыхаются под весом остальных.

Наталья, проходившая мимо с миской теплой воды, чтобы промыть рану еще одному больному, представила себе эту картину, и ее передернуло.

– Похоже на ад, – угрюмо произнес другой больной. – Не хватает только жары и адского пламени. А люди как раз из царства теней.

– Нет, это только чистилище… – возразил еще один.

– Да, правда – чистилище, – согласился тот. – Ад – это навсегда, вечность. А чистилище временно. Каким бы долгим оно ни было, всё равно пройдет.

Наталья подумала, что в этом, наверное, заключается самое страшное: единственным утешением истязаемых заключенных была надежда на смерть – только тогда они смогут освободиться от мучений.

Глава 14

Воспользовавшись короткой возможностью отдохнуть, Наталья села возле приоткрытого окна: так меньше чувствовался больничный запах крови, загнивших ран и спирта, использовавшегося для дезинфекции.

– Сестра! – позвал ее слабый голос.

Наталья встрепенулась и встала, но не успела и шага сделать, как кто-то схватил ее за запястье. Она вздрогнула и инстинктивно попыталась выдернуть руку, но держали крепко. Наталья обернулась, с ужасом увидев перед собой одного из чекистов, занимавших в лагере не последнее положение. В лазарете делать ему было нечего. Да и вообще в последнее время Наталья постоянно на него натыкалась, куда бы ни пошла. Пристальный взгляд выцветших серых глаз вызывал дрожь и желание спрятаться.

– Мне надо идти, – тихо произнесла она, снова попытавшись отнять руку, и снова безрезультатно. – Меня зовут.

– Подождут, – скривился чекист. – У меня к тебе предложение. Наталья, не так ли?

Она кивнула, настороженно глядя на него. Что за предложение может быть у высокопоставленного чекиста к простой заключенной? Да еще и такое, чтобы называть ее именем, а не номером.

– Хочешь условия жизни получше? – вдруг спросил он. – Питание хорошее?

Наталья недоуменно нахмурилась – такое бывает разве?

– Пойдешь жить ко мне, будешь как сыр в масле кататься, – пояснил чекист с такой похотливой ухмылкой, что Наталье наконец-то стало всё ясно.

Она слышала, как соседки говорили о подобных случаях, когда кто-то из начальствующих, положив глаз на одну из каэрок, начинал приступ. Но вот уж никак не думала, что и ее это коснется. Она испуганно снова дернула руку и на этот раз смогла вырваться, попятилась, не отрывая панического взгляда от узкого, чем-то похожего на змеиное, лица.

– Я замужем, – заявила она, как могла твердо, но голос всё равно задрожал.

Чекист расхохотался:

– Да кого это волнует?

– Меня, – в панике ответила Наталья, отступив еще немного. – Оставьте меня в покое!

Он тут же перестал смеяться, будто выключатель нажали, в глазах мелькнули раздражение и злость.

– Добром не согласишься, тебе же хуже будет. Сделаю твою жизнь невыносимой, – пригрозил он. – Знаешь сама, у меня много для этого средств. Ты полностью в моей власти.

«Не имаши власти ни единыя на Мне, аще не бы ти дано свыше», – вдруг всплыли в памяти столько раз прежде слышанные слова.

Которая не дана тебе свыше…

Дана свыше…

Наталью вдруг поразило осознанием, что все испытания, через которые ей приходится проходить, вовсе не бессмысленны и не случайны, как ей зачастую казалось. В них есть высший смысл, пусть даже сейчас она не очень-то его понимает. Наталья тряхнула головой и решительно отчеканила:

– Оставьте меня в покое!

– Ты пожалеешь! – прошипел чекист, раздраженный упорством жертвы, и быстрым шагом покинул лазарет.

Наталья облегченно выдохнула и поспешила к снова позвавшему ее больному. Больше всего она боялась, что чекист просто возьмет ее силой – чего ему церемониться с заключенной? Но он почему-то предпочитал добиться от нее согласия и с этого дня начал осаду.