На реках Вавилонских

В помещении стояли двухъярусные четырехместные дощатые нары – вагонки. Совершенно голые – похоже, о матрасах здесь и не слыхали. Под улюлюканье, грязные ругательства, толчки и насмешки Наталья вместе с остальными новоприбывшими прошла к свободному месту на нарах, где и положила узелок со скудными пожитками. К ее громадному облегчению, старожилки пока отстали от них: было как раз время обеда, и голод оказался сильнее желания поиздеваться над новенькими. Но Наталья заранее с ужасом представляла себе жизнь в такой среде.

Кормили в просторной комнате, которая, однако, казалась маленькой из-за огромного количества столпившихся здесь женщин. Еда состояла из похлебки из голов трески, которую разливали в небольшие жестяные миски, и куска недопеченного хлеба. Наталья так проголодалась, что и не заметила противного вкуса. Вот только голод эта пища скорее разожгла, чем утолила.

Когда Наталья, устроившись в уголке как можно дальше от бандиток и проституток, торопливо поглощала скудный обед, к ней подсели две женщины. Измученные, с осунувшимися лицами, но явно не принадлежавшие к низам общества. Наталья одарила их удивленно-заинтересованным взглядом.

– Новенькая, да? – спросила одна из них – темноволосая средних лет женщина с темными глазами, казавшимися громадными на исхудавшем лице.

Наталья кивнула, настороженно посмотрев на нее и на вторую соседку – немного моложе первой с редкими пегими волосами.

– Конечно же, поселили с бандитками, – вздохнула эта последняя. – Всегда так с новенькими. И наверняка завтра на "кирпичики" погонят. Но ты держись – если повезет, через пару недель получишь новое назначение и переселишься к нам.

– Куда это – к вам? – с искренним интересом спросила Наталья.

– На второй этаж, – пояснила первая женщина. – Там живут каэрки, которые работают здесь в театре, лазарете, поварихами, учительницами для подростков из детских бараков. Мы с первым этажом не общаемся, и они нас не трогают. Но бедняжки – те, кто остаются среди них: они живут в настоящем аду. Я знаю – сама через это проходила.

– Поэтому постарайся, чтобы тебя перевели на белые работы, – добавила вторая. – Ты ведь из образованных, правильно?

Наталья кивнула:

– Как вы поняли?

– Ну, это сразу заметно, – улыбнулась первая. – Меня Софья зовут, кстати.

– Наталья.

Похоже, здесь было принято представляться одним именем – без отчества, без фамилии. Или это только при первом знакомстве? Вторую женщину звали Ирина. И обе они были из аристократии. Они не говорили этого напрямую, но в их словах проскальзывало достаточно, чтобы понять.

С тяжелым чувством, вызванным и словами новых знакомых, и наблюдением за остальными лагерницами, Наталья думала о том, как проведет здесь восемь лет. Сможет ли она выжить?

Глава 13

Пресловутые «кирпичики» оказались работой на кирпичном заводе. Утром заключенных подняли затемно и под конвоем привели в просторное помещение вроде сарая, где в центре стоял большой стол, на нем два таза с водой, в одном из которых плавала скалка, а рядом лежала куча песка. Новеньких встретила высокая крепкая женщина с коротко остриженными светлыми волосами.

– Показываю один раз, – объявила она. – Смотрите внимательно.

Она взяла форму – прямоугольную штуку из досок, разделенную на два отделения – и опустила ее в таз с водой. Затем зачерпнула немного песка и встряхнула его несколько раз так, что он покрыл мокрые стенки формы, остатки вытряхнула обратно в кучу, а форму положила на стол. От лежащей на столе глины она отделила приличный ком и с силой засунула его в гнездо формы, а потом еще один ком – во второе гнездо.

– Глины всегда берите побольше и тщательно утрамбовывайте ее в форму, чтобы она полностью заполнила все уголки, – объясняла она, одновременно показывая. – Останется хоть малейшая дырочка, и кирпич будет с браком. За каждый брак вас ждет наказание.

Забив глиной форму, она взяла из второго таза скалку и срезала ею излишки глины, после чего мокрой ладонью затерла поверхность. Затем она отдала форму вместе с сырцом другой женщине, которая отнесла его сушиться: перевернула форму и аккуратно сняла ее с сырца, а форму отнесла обратно.

– Всё ясно? – спросила бригадир.

Они кивнули. Наталье показалось, что это совсем не сложно – и чего ее так пугали кирпичиками? – но быстро поняла, как ошибалась. Уже через пару часов начали невыносимо ныть руки. А к концу рабочего дня, казалось, что она не в состоянии и пальцем пошевелить.

Эта неделя стала для нее непрекращающимся кошмаром, когда она не видела ничего, кроме бесконечных кусков глины и форм для кирпича. Даже ночью снилась формовка. А соседки что-то говорили о самодеятельности, каком-то театре вроде бы, в котором играли сами каторжники, о новостях в Соловецкой газете. Более того – некоторые шепотом (поскольку это было строго запрещено) хвастались амурными похождениями. Как у них хватало на всё сил, Наталья просто не постигала.

Она жила с ощущением непрекращающейся изматывающей усталости и желания заснуть – всё равно где. Хоть прямо рядом со столом, на котором делались кирпичи. И постоянно приходилось твердить себе: нельзя, нельзя, надо работать. Как наказывают «отлынивающих» от работы, она успела узнать даже слишком хорошо: у нее на глазах свалившуюся от усталости женщину избили прикладами так, что она превратилась в сплошную грязную кровоточащую рану. И голод – постоянный, сосущий, скручивающий пустой желудок голод, который скудная похлебка скорее дразнила, чем утоляла.

Голод заставлял есть самые невероятные блюда, вплоть до картофельных очисток, собранных на помойке. С наступлением тепла, когда начала появляться трава, заключенные собирали молодую крапиву и другие растения, варили их и пили. Увы, дело это было небезопасное – запросто можно было отравиться каким-нибудь ядовитым растением. Так что Наталья собирать траву не рисковала.

А тут еще белые летние ночи. Солнце едва успевало скрыться за горизонтом, как тут же снова выныривало. День? Ночь? Время суток совершенно перепуталось в сознании. Уже через несколько дней такой жизни Натальей овладела безнадежность и апатия. Она не понимала, кто она и где, и существовала лишь по инерции.

Еще хуже становилось от того, что и в немногие часы отдыха расслабиться не удавалось. В бараке почти никогда не было тишины: вечный гам, густо насыщенный матом и скабрезностями. Проститутки и воровки ненавидели Наталью за благородное происхождение и образование, презрительно звали «чистенькой» и старались напакостить при каждом удобном случае. Пару раз Наталья не выдерживала, начиная плакать, но быстро поняла, что именно этого мучительницы добиваются, и сдерживалась, как могла. Потом и сил-то на слезы не осталось, и некоторое время спустя соседки немного поутихли, хотя и продолжали пытаться задеть колким словцом.

Так они относились ко всем каэркам. И не дай Бог кому-нибудь из последних возмутиться – на нее тут же наваливались веселые и ярые девицы и принимались избивать возмутившуюся. В первый же день став свидетельницей такого избиения (после которого несчастная едва осталась жива), Наталья старалась вести себя крайне осторожно, чтобы не раздражать соседок.

На второй неделе пребывания Натальи в Соловках началась эпидемия сыпнотифозной воши. Эпидемия косила заключенных одного за другим. Сказывалось и недоедание – организму не хватало сил бороться с болезнью, – и антисанитария, царящая в бараках.

Однажды вечером к ним пришел надзиратель:

– В лазарет нужны санитарки, – объявил он. – Желающие?

Женщины сжались по углам – никто не стремился идти на почти верную смерть. А Наталья подумала, что это ее шанс избавиться от кирпичиков. Даже если она сама заразится и умрет – значит, так тому и быть.

– Я пойду, – спокойно встала она.

Соседки посмотрели на нее с удивленным уважением. Надзиратель кивнул и, поскольку больше никто не вызвался, сам выбрал еще двух – первых, кто попался ему на глаза.