На реках Вавилонских

Но даже эта бешеная стая женщин явно самого низкого поведения не беспокоила Наталью. Она так устала, что потеряла всякий интерес к настоящему и будущему и немедленно заснула прямо на полу под мерный стук колес.

Разбудили ее дикие вопли. Оказалось, во время остановки в вагон заглянул начальник конвоя, и женщины встретили его криками возмущения. Наталья села, моргая со сна, наблюдая, как начальник конвоя положил руку на кобуру с револьвером. Этот предупреждающий жест заставил женщин немного успокоиться, создав подобие порядка. Обведя заключенных внимательным взглядом, он указал на Наталью:

– Ты назначаешься старшей в вагоне – будешь отвечать за поведение остальных.

Наталья посмотрела на него с ужасом: как она должна усмирять эту дикую стаю? Но начальник без лишних слов просто покинул вагон. Женщины дружно посмотрели на нее с презрением и чуть ли не с ненавистью. Наталью передернуло.

Возложенная на нее задача оказалась даже тяжелее, чем ей представлялось. Все были голодны и с каждым часом становились голоднее. Еды выдавали, конечно же, недостаточно. При первой же кормежке Наталья столкнулась с главной трудностью. Два солдата принесли им хлеба – по двести грамм на человека; и три банки рыбных консервов – по банке на десять человек. Наталье, как старшей по вагону, пришлось делить еду. И это подняло такой возмущенный вой, что она просто бросила всё, воскликнув:

– Отлично! Делите сами – я не стану ничего делать!

В результате началась настоящая драка. Те несколько женщин, которые взялись делить продукты, почти всё забрали себе, оставив остальным жалкие крохи. Обделенные, естественно, возмутились. В считанные секунды вагон превратился в орущую дерущуюся свалку. Только когда прибежавший на шум конвойный пару раз выстрелил в воздух, они разошлись по своим углам.

После пары таких драк женщины сами попросили Наталью распределять еду. И постепенно ей даже удалось склонить их к более разумному поведению. Да и то – чуть ли не каждый раз, когда Наталья нарезала недопеченные, полусырые буханки ржаного хлеба, приходилось отбиваться от пытающихся напасть сзади. К счастью, вокруг нее сформировалась группа старших женщин, которые защищали ее от посяганий.

Воды тоже не хватало. Им выдавали одно ведро утром и одно вечером. О том, чтобы помыться не могло быть и речи, поскольку не хватало даже для питья. Раздача воды опять же представляла собой сложный процесс, сопровождавшийся спорами. Своих кружек у них не было – поили из казенных. Конвоир, приносивший ведро, стоял рядом, черпал и подавал. Тогда-то и начинались споры.

– Сначала пьют здоровые! – непременно заявлял кто-нибудь. – Потом туберкулезные, а потом уже сифилитики!

Последних среди проституток было немало, поэтому они всегда подходили к воде последними. Жажда мучила всех – а больных особенно, – и неизменно кто-нибудь да пытался оспорить этот порядок и пробраться вне очереди. Из-за чего возникала ругань и драки.

Наталья не настаивала на строгом соблюдении порядка, прекрасно понимая, что в предыдущем вагоне всё равно пили из тех же самых кружек и больные, и здоровые. Но объяснять это остальным женщинам она не бралась.

Еще хуже обстояло дело с естественными потребностями. До самого конца поездки заключенным не позволяли выходить из вагона, и пришлось соорудить нечто вроде уборной у стены в средней части вагона – между двухъярусными нарами, на которых они спали. По бокам самодельная уборная была отгорожена, но передняя часть оставалась открытой. И восседавшего в этом заведении неизбежно созерцали остальные – и отпускали грязные остроты по поводу происходящего. За время, проведенное в поезде, Наталья наслушалась столько ругательств, похабщины и грязи, сколько не слышала за всю жизнь.

Для вентиляции имелось всего два маленьких окошка в верхней части вагона. Спавшие на верхних нарах еще могли получать немного свежего воздуха. На нижних нарах, где пришлось устроиться и Наталье, дышать было почти невозможно. Она даже пожалела о тюрьме – там, в камере, по крайней мере, было чисто. И спокойно, несмотря на происходившие время от времени ссоры.

Здесь же постоянно возникали скандалы по малейшему поводу и вовсе без повода, быстро перераставшие в бешенные драки с расцарапыванием лиц и выдиранием волос. Особенно часто драки возникали между воровками и проститутками, которые друг друга не выносили и постоянно старались задеть.

– Да что вы не поделили? – однажды в отчаянии воскликнула Наталья.

Она страшно устала разнимать драки и почти потеряла голос, когда они не проехали еще и половины пути. У нее не было времени ни подумать, ни отдохнуть. Она чувствовала себя так, словно возглавляет сумасшедший дом, в котором приходится дежурить днем и ночью. Даже когда женщины спали, следовало не терять бдительности.

– Жалкие фраера, – презрительно скривилась одна из воровок, которая на этот раз начала драку, напав на проститутку, спокойно сидевшую на нарах и никого не трогавшую. – Никакого понятия о чести.

– Ой, можно подумать, вы такие честные! – парировала та.

– Да, честные! – вскинулась воровка. – Мы не спим с кем попало и живем по мурке!

– Зато чужое имущество таскаете! – с не меньшим презрением фыркнула проститутка. – Мы зарабатываем, как умеем, зато уж и не крадем.

– Смотри, бобриха, и твое утащим, – с угрозой прошипела воровка.

Слово за слово, и драка чуть не началась заново.

– А ну – тихо! – рявкнула Наталья. – Обе хороши.

Женщины замолчали и только продолжали прожигать друг друга ненавидящими взглядами. Наталья вздохнула и потерла виски. Хуже чем дети, честное слово! Одно радует – они все-таки ее относительно слушались. Порой она сама себе удивлялась. Никогда прежде она бы не подумала, что сможет усмирять столь дикую неуправляемую толпу. Но по неведомой причине первоначальная ненависть к ней сменилась уважением.

На четвертый день рано утром их разбудил резкий толчок. Зевая, проснувшиеся женщины подошли к окошку посмотреть и обнаружили, что вагон стоит в тупике. Вскоре прибыл конвой.

– Всем встать! – закричали они. – На выход!

И принялись за перекличку, каждую подходившую к дверям вагона отрывисто спрашивая:

– Фамилия, имя, отчество. Год рождения. По каким статьям осуждена.

После чего, дрожа и зябко обхватив себя руками, они выходили в холодное весеннее утро. Провинциальный ободранный вокзал был почти пуст, лишь несколько людей ожидали поезда на платформе. Они опасливо покосились на заключенных и постарались отойти подальше. Большая, столь же ободранная, как здание вокзала, вывеска гласила: "Кемь".

– Соловки, значит... – прошептал чей-то голос, в котором ясно слышался ужас.

Прошелестел испуганный, а потом обреченно-смирившийся ропот. Наталья невольно вздрогнула от этого чужого ужаса. Про Соловки она знала только то, что до революции там находился монастырь. Оказывается, теперь – лагерь. И неужели там настолько плохо, чтобы вызвать такой страх у привычных, если не ко всему, то ко многому, женщин?

– Садись! – раздалась команда.

Сажали прямо на холодной каменной платформе – обязательно подтянув колени к груди. Наталья подозревала, это для того, чтобы труднее было встать, а значит, предпринять побег.

Пока они сидели, прижавшись друг к другу, чтобы хоть как-то согреться, на платформе начали появляться еще люди. Увидев их живописную группу, они поспешно отводили глаза и отходили на другой конец, делая вид, будто никого и ничего не видели. Наталья в общем-то их понимала. Как на них посмотришь? С ненавистью – не позволяет совесть, с жалостью – не позволяет страх: ведь запишут и срок дадут. Вот и выходит, что лучше не смотреть вовсе.

Они сидели так около получаса, и эти полчаса были счастьем. Хотя и холодно, зато вместо затхлой зловонной атмосферы вагона – свежий воздух; небо над головой, за зданием вокзала видны дома и деревья; обычные люди рядом; откуда-то доносилась музыка. Почти свобода.

А потом опять начались окрики-команды: