Химеры

— Всё вы сможете. Просто вам надо поспать, набраться сил… — Морган кладет руку мне на лоб. — И забыть.

— Забыть? Я не смогу такое забыть!

— Это? Сможете! Каких-то пара минут вашей никчемной жизни размоются, и вы будете это все помнить, как страшный сон, как произошедшее с вами давным-давно. А вот стереть вину я вам не смогу…

Я чувствую, как холод исходит от рук Моргана. И внезапно моя истерика сменяется спокойствием, картинки с кровоточащей раной и бледным парнем с посиневшими губами становятся размытыми, не такими страшными; внутри приходит ощущение пустоты, как будто все чувства выгорели. Так было со мной в Карцере, когда я перестала плакать о Рэе и ждала суда.

— Ну, вот и всё. И жить стало легче. Митчелл, проводите Анну домой, дайте ей снотворного. Пусть поспит. Завтра будет как новенькая.

Всё. Больше не помню. Первый день тренировок, а память размыта, будто сквозь кривое стекло смотрю на себя — вроде бы было и уже не так. Страшный сон из реальности или реальность стала кошмаром? Я уже не могу плакать по этому парню — незачем. Потому что будто всё происходило не со мной! И в тоже время на задворках души встает вина, что я не смогла сделать все, что было в моих силах.

Меня держат словно на наркотиках. Я знаю теперь, какой дар у Моргана — память. Ему подвластно размывать и стирать воспоминания. Некоторые моменты я не помню совсем, будто выключают сознание, некоторые вспоминаются с трудом. Третий день тренировок. У меня складываются подозрения, что некоторых пациентов вижу не в первый раз. Пытаюсь не зацикливаться на этом, просто делаю свою работу и все. Морган щадит меня. Похоже, они испугались после первого дня, и уже не доставляют мне так много пациентов, но все равно — раны трудные. Мне запрещено разговаривать с «клиентами». Они инициированные? Да. Но меня не оставляет ощущение, что некоторые не Химеры. Много ран связано со знаками: руки повреждены разными способами. Над ними проводят опыты? Митчелл следит за мной: не дает разговаривать, смотрит, чтобы я сильно не растрачивала энергию, иногда использует свой дар, чтобы отвлечь — ненавижу это. Я будто становлюсь кроликом, а Такер удавом. За счет вожделения, он может вить веревки из меня. А после, когда прихожу в себя, чувствую себя мерзко: ведь это не я, куда деваются мои мозги? А потом приходит мой Темный и размывает мне память об этом. И в следующий момент я уже просыпаюсь в своей комнате, а за окном утро следующего дня. Правда, из-за этого у меня постоянно болит голова. Виктор за всё время звонил пару раз, но разговор не клеился, потому что я никак не могла прийти в себя после воздействия Темного. Под конец недели Морган разрешил встретиться с сестрой, напомнив, что у нас с сестрой послезавтра день рождения. Одиннадцатое число подкралось незаметно.

Меня словно вытащили из воды, через которую я смотрела на реальность. Внезапно всё обрело четкость, обострились органы чувств. Впервые помимо тупого повиновения Моргану и желания залечить рану на очередном пациенте, я ощутила другие эмоции: страх, шок и желание спасаться. В больнице стоял спертый воздух немытых тел, хлорки и мочи. Передо мной была белая дверь палаты — старая, облупленная с расшатанной ручкой. Толкнув ее, услышала противный звук ржавых петель.

— Анька! — Голос сестры радостно заполнил тишину. Варя лежала бледная с перевязанной головой. На тумбочке около нее стояли три букета разной свежести — ясное дело, Кевин надарил.

Я кидаюсь и обнимаю сестренку, зарывшись носом в плечо и вдыхая родной и до боли знакомый запах.

— Подлечишь сестру? — Голос Марго звучит за спиной — она шла за мной следом. Собственно, я сюда и пришла вылечить сестру и забрать домой. А завтра нас ждет праздник.

— Конечно! — Я улыбаюсь, шмыгая носом из-за нахлынувших чувств и подступивших слез к глазам. Я беру лицо Вари в руки и посылаю токи. Сестренка закрывает глаза и видно, как ей становится легче.

— Ох! Спасибо. Голова болела — не было сил. — Она судорожно начинает срывать с себя бинты, после чего ощупывает голову.

— Всё?

— Да. Чисто! Ни царапины. — Она смотрит на меня с нежностью и любовью. — Спасибо!

— Не за что. Разве я не твой личный доктор?

— Мой! — Варя смеется, вспомнив нашу старую детскую шутку.

— Тогда, как твой врач, приказываю вставать с постели и собираться.

— Будет сделано.

Варя салютует мне, взяв под козырек. Марго смотрит на нас материнским взглядом.

— Ну вот и славно! А то Варвара переживала! Теперь вы обе Химеры: сильные, здоровые, молодые и красивые — истинные ведьмы.

Я оборачиваюсь на Маргариту. Что-то странное, неестественное звучит в ее голосе. А Варя напрягается от ее слов, отводя взгляд, делая вид, что полностью поглощена одеванием.

— Анюта, я всё хотела у тебя спросить: у тебя какая-то обида на меня?

— Нет. — Я смотрю во все глаза на Марго, которая с кошачьей ленной грацией ходит из угла в угол по палате.

— А почему тогда ушла в другой клан?

Ах, вот оно что!

— Из-за… Виктора.

Голос предательски дрогнул, так что не получилось правдиво передать причину моего ухода к Альфа.

— Понятно. Значит из-за Виктора.

— Мне Морган сказал, что вы в курсе и не против моего перехода.

— Морган, по-моему, вообще слишком много говорит. — Фраза так и сочится злостью и раздражением. Но вспомнив, что мы тут с Варей стали свидетельницами ее истинных чувств, тут же расплывается в сладкой улыбке. — Конечно, не против. Ты имеешь полное право и свободу выбора.

Варя фыркает, но продолжает, как ни в чем не бывало одеваться.

— Говорят, ты тоже приступила к тренировкам?

— Да.

— Что за тренировки? — Варя поднимает ошалевший взгляд на нас. Боже! Да она напугана!

— Мне приводят людей с ранами и я их лечу. — Варя смотрит, будто мне не верит, потом переводит взгляд на Марго, и только после этого снова продолжает одеваться. — А у тебя, что за тренировки? Я слышала, ты тоже занимаешься?

— Ничего серьезного… — Варя нехотя бурчит, а Марго довольно вздыхает и выходит за дверь, явно намекая, чтобы мы поговорили.

— Варь, что происходит?

Она поднимает глаза, и я замираю: это взгляд загнанного в угол человека.

— Тебе Кевин что-нибудь говорил про планы на нас?

В этом вопросе скрывается что-то большое, что-то серьезное. Я понимаю, о чем она спрашивает, поэтому просто киваю.

— «Тебя заставляют убивать?» — Я произношу это через зов ведьмы.

Варя кивает.

— «Марго угрожает расправой Кевину, если я ослушаюсь…»

— «Сколько ты уже убила?»

На глазах Вари появляются слезы. И так понятно, что много. Сестра всегда ненавидела свой дар, что может лишать жизни: «Да я смерть ходячая! Осталось только взять у бабушки косу!» — так она себя обозвала когда-то. Теперь шантажом они заставляют быть ее тем, кем нормальный человек никогда не захочет быть.

— «И как это происходит?»

— «В прошлый раз они обманули меня. Напали на Кевина, я и убила всех, защищая его… А им только это и надо было…»

Я обнимаю ее.

— Мы в ловушке… И они уже не скрывают этого. — Варя шепчет мне, зарывшись в волосы.

— Зачем? Зачем им это? Неужели все так серьезно?

— Да…

Это «да» было окончательным, тяжеловесным. Варя словно поставила точку тому, чему я никак не хотела верить. Вот она, человеческая слабость — до последнего отнекиваться, когда правда уже в глаза лезет, когда уже отворачиваться нет возможности. Мы в руках Маргариты и Джеймса — вот, кто настоящие Кукольники и Психологи.

— Что нам делать? Как спастись?

— Я не знаю…

— Где Кевин?

— Его тоже привлекли к тренировкам. Он расширяет дар другим и себе.

— Что они делают?

— Не знаю. Но он молчит. Не говорит. Приходит бледный, тихий. Говорит, что все хорошо, но я вижу, что все плохо. Он не хочет меня пугать.

— «Может, в Сенат обратимся?»

— «Я уже спрашивала у него это. Говорит, что нас не пустят. За нами следят. Да и не поверят — улик нет».