Неисполненная клятва

— Что же ты? — усмехнулся рыцарь, и Альда, погружённая в бесстрастие, вздрогнула от неожиданности. Голос Роланда прозвучал словно из тумана, а в насмешке его слышалась какая-то фальшивая натянутость, не весёлость — нервная горечь.

— Я?.. — обескуражилась Альда.

Роланд не ответил и, бережно коснувшись освобождённой от перчатки рукой макушки Альды, прикрепил к локону сорванную лилию.

— Помни обо мне, — совсем хмуро проговорил он, и странное дело — это подействовало на Альду благотворнее, нежели напускная шутливость.

***

Марсилий Сарагосский обитал в просторном белокаменном дворце с резными колоннами чёрного дерева и золотым куполом, увенчанным рубиновыми полумесяцами. Сосновые ворота с фаянсовым орнаментом вели туда через мощёные пальмовые аллеи, а окошки переливались на солнце затейливыми стеклянными узорами в виде птиц и неведомых цветов. На фоне полуразгромленного города дворец, единственное нетронутое здание, выглядел особенно роскошно. Но берегись, непокорный магометанин: очень скоро, с повторным прибытием франков, и твои хоромы, наравне с несчастными мечетями, кузницами, плотницкими, обратятся в безжизненные руины! Мозаичные изображения рассыпятся, парчовые ковры в просторных залах будут смочены жгучим багрянцем, яхонтовые и жемчужные украшения нещадно сорваны со стен, а кедровые сундуки разорены и перевёрнуты вверх дном!

Марсилий осознавал это, и потому призвал ко двору мудрейших вельмож, дабы возвестить о необратимом крахе и попросить совета. Он расположился на перьевом матрасе, с наслаждением вдыхая ароматы корицы и мускатного ореха, развеивающиеся по залу, и изложил своё безрадостное известие.

— Вы правы, добрый государь, — поднялся с ковра и выступил из приунывшего столпотворения Бланкандрен, крепкий черноволосый муж с огромными блуждающими глазами. Он носил посеребрённый панцирь, камчатый халат из жёлтого муслина и шлем с плю­мажем. — Проклятые франки захватили всю Испанию. Очередь — за последним оплотом сынов Востока. Последняя битва с кафирскими разбойниками была действительно люта! Их баллисты расшибли стены в булыжники, зажжённые стрелы спалили бедняцкие домишки дотла, а картины той зверской резни до сих пор мерещатся мне в кошмарных снах, сопровождаясь воплями и тошнотворным кровавым смрадом! Если франки прибудут сюда снова, мы погибнем. А кто не погибнет, будет обращён в ложную веру и навеки отвратит от себя безграничное милосердие Аллаха!

Гром возмущённых возгласов прокатился по пёстрым рядам мавританской армии.

— Посему, — начал Бланкандрен, едва шум потихоньку улёгся, — если нельзя побороть кафира силой, я предлагаю побороть его умом. Задобрите Карла щедрыми дарами: возьмите лучших коней и мулов, нагрузите их золотом и серебром, отвезите также пару медведей и львов — на забаву гордому правителю, да десять сотен соколов с борзыми псами: франки — большие любители охоты. И поклянитесь, что примите крещение, как только Карл оставит нас в покое и возвратится в Ахен.

На мгновение в рядах мавров воцарилось затишье, но вскоре Марсилий едва заметно кивнул и принялся снаряжать отряд, нагружая повозки многочисленными богатствами. Спустя несколько часов изнурительного перехода через сланцевые холмы, буковые леса и колючие равнины мавры достигли Кордовы, где временно обосновался король-завоеватель. Карл Великий принял их со всеми почестями: подал к столу самого жирного барана, спелые гранаты и абрикосы, изысканное мускатное вино — увы, к последнему неверные не притронулись. Едва послы удалились обратно в Сарагосу, Карл собрал совет, где объявил о неожиданном прозрении Марсилия. Толпа сподвижников, большинство из которых было облачено в кольчуги и туники с личными эмблемами, вспыхнула настороженным, нерешительным ропотом.

Лишь один боец — смелый граф Роланд — открыто оспорил мавританскую клятву.

— Мавры не ведают доблести, — дерзко заявил он. — Они страшатся своего Дьявола ровно в той мере, в какой боятся доброй схватки, и никогда, вы слышите, никогда не отрекутся от своих варварских устоев! Надеюсь, вы не забыли, что однажды Марсилий уже предлагал нам перемирие, приведя ко двору пятнадцать бойцов с масличными ветвями и лживо-усладными речами на устах, а после без зазренья расправившись с нашими послами — Базаном и Базилием. Мы должны вторгнуться в Сарагосу и отомстить за их гибель — завтра же!

Прежде чем кто-либо успел возразить, из сборища выступил Ганелон, отчим Роланда, — тощий пожилой рыцарь в синей тунике и красном, отороченным горностаем плаще, и громко провозгласил:

— Довольно! Марсилий разбит и опозорен. У нас нет причин не доверять ему. Взгляните, Ваше Величество, как устали от войны славные рыцари, сколько из них лишилось глаз, ушей и конечностей, взберитесь на самую высокую башню и выгляните в окно, посчитайте кресты — христианские могилы, точно семена, засеявшие дикие поля. Роланд молод и себялюбив — он не думает о благополучии соратников, погрязший в чванстве и амбициях.

«Верно!», «Ганелон прав!», «Послушайте Ганелона!», «Я потерял левый глаз!», «Мавры обречены, а у нас и так уже достаточно ленов!» — послышалось со всех сторон, отдаваясь от каменных стен звонким эхом. Роланд почувствовал, как ком подкатил к его горлу, а в жилах вскипела от негодования пылкая кровь. В эту минуту все соратники графа стали безобразно похожи на гнусных мавров, обречённых на вечное мучение после смерти и потому изо всех сил цепляющихся за скоротечную земную жизнь! Лены и вырванные глаза — разве это имело отношение к делам чести и долга?! А самое досадное — не кто-либо иной, а отчим, взрастивший Роланда и прививший ему рыцарскую добродетель, так безнадёжно пал в его глазах и мало того — почти прямо назвал недальновидным честолюбцем!.. Роланд вопрошающе взглянул на Карла Великого, понуро сгорбившегося на золотом, украшенным янтарём и лазуритом троне, и задумчиво теребившего густой ус. Граф прочитал в его морщинистом лице лишь молчаливое согласие. Свинцовые глаза, наполовину сокрытые кустистыми бровями и некогда сверкающие бравой живостью, излучали несвойственное миролюбие.

— Да, — выдал он. — Пожалуй, довольно. В наших интересах принять предложение Марсилия. Кто отправится… — Карл не договорил, ибо Роланд, сам того не ожидая, выпалил дрожащим от раздражённого потрясения голосом:

— Ганелон! Пускай отправляется Ганелон, раз настаивает, что мавры неопасны.

— Ч-что? — едва не простонал отчим, и Роланда обуяло безумное, злорадное торжество. Он мысленно отметил, что, даже не будучи разгорячён, предложил бы Ганелона. Ни один из этих недостойных людей, кроме Карла, всегда привыкшего прислушиваться к мнению приближённых, не верил Марсилию — все они, и особенно подлец-отчим, — всего лишь искали предлог для возвращения в Ахен. Это заставляло Роланда распаляться гневом: даже не лень и слабосердие, но ложь и ухищрения — главные враги чести!

Карл учтиво кивнул седой, покрытой золотым венцом головой. Бойцы также поддержали предложение Роланда.

— Хорошо, Ваше Величество, — поклонился Ганелон, и узкое лицо его расплылось в тонкой, ехидной ухмылке. — Если я докучаю вам и вы задумали избавиться от меня, не смею перечить, ибо ваша воля не подлежит возражениям. Отныне мой феод — феод моего сына. Надеюсь, он не слишком расстроится.

Но Карл либо не услышал, либо не обратил внимания на его слова и возвестил об окончании собрания. Бойцы начали расходиться, и в тронном зале воцарилась ласкающая слух тишина, наславшая на Роланда мечтательную тоску. Он вспомнил родные края. Вспомнил прохладу крепостных стен, аромат лесной хвои, тонкие нотки фиалки и тюльпана… и Альду, благонравную красавицу-Альду, которой посулил несметные богатства. На душе его сделалось необычайно сладко. Быть может, Марсилий всё-таки не лгал?..

***

Небо окрасилось рдяными полосами рассвета, и вскоре весь окружающий простор, от вершин осенних холмов и башен замка до жухлых травяных ковров и тонких ниточек рек, словно налился кровью. Зловещая мертвенная тишина воцарилась вокруг — сверчки смолкли, а птицы ещё не начали петь, точно ожидая чего-то рокового. Даже ветер, всю ночь вывший в кронах ив, стих, и Альда, что целые сутки мёрзла в беседке, вспоминая, как много-много месяцев назад они с Роландом миловались в преддверии его отбытия в Испанию, слышала, до чего бешено колотится её сердце. Вяло бьющий фонтан, дряхлые стволы деревьев, отсыревшее крыльцо замка — всё плыло и мутилось в глазах Альды, пока внутри нарастал слепой, холодный ужас. Непонятный и необъяснимый. Она ощущала подсознательно: скоро возвратятся франки. Но что страшило Альду? Быть может, что Роланд, драгоценный Роланд, не узнает её после столь длительной разлуки?.. После сотен мучительных дней, казавшихся веками. В эти дни решительно ничего: ни вышивание, ни охота, ни танцы, ни шахматы — не увлекало Альду, более того, чудилось совершенно мелочным и кощунственным: всякая радостная картина рождала в ней желчную горечь и чёрную зависть. Девушка часто хворала, но никогда не шла в лазарет, дожидаясь, пока её унесут саму, беспамятную и полумёртвую, а в лихорадке, как умалишённая, выкрикивала одно лишь имя Роланда. Постоянные болезни отразились на внешности Альды: она исхудала, дивное румяное лицо осунулось и усохло, глаза померкли, а волосы терялись целыми прядями.