Неисполненная клятва

Давным-давно в старинной Франции правил Карл Великий — седобородый король-победоносец. Множество испанских земель он завоевал в дни лихой зрелости: отнял у мавров Пину и Вальтерну, Балагет и Севилью, Коммибль и Сарагосу, но никогда эти укреплённые города не покорились бы ему, если бы не отважный племянник Роланд. Будучи отменным полководцем, он вершил победу за победой и держал в страхе не только дикое мавританское племя, но и большинство своих соратников. Немногие — лишь король, друг Оливьер да невеста Альда — относились к Роланду иначе — не как к опасному бойцу, кичливому сеньору и безвольному орудию в руках правителя. Судьба последней была особенно трагична…

Замок Карла Великого возвышался на равнине, густо поросшей одуванчиком и полынью. Он был обнесён неприступной желтокаменной стеной, имел множество деревянных пристроек, и прямоугольные башни уходили высоко в сизое небесное марево зубчатыми вершинами и развеивающимися по ветру штандартами с золотыми лилиями. В центре замка располагался тенистый сад, полный древ и цветов, некоторые из которых произрастали лишь в южных странах. Под тяжестью спелых плодов клонились к земле разлапистые яблони, аппетитно переливались в свете солнца сладкие нектарины, была полностью скрыта в зарослях винограда решётчатая дубовая ограда. Знойный воздух пах васильком, розой, бархатистым цветом орхидеи. А в глубине сада, неподалёку от мраморного фонтана, стояла ажурная беседка, овитая лиловым клематисом. Именно там коротали прохладные вечера Роланд и Альда, обнимаясь, целуясь, вторя сладкоголосым трелям соловьёв. Они тихо беседовали, а чаще — молча наслаждались, любуясь друг другом.

— Ах, милый, — молвила Альда и тотчас затихала, не отрывая взора зелёных глаз от Роланда и забывая, что хотела сказать.

Альда считала Роланда самым красивым мужчиной среди франков. Он был высок и статен, кожа, несмотря на палящее солнце, всегда чиста и бела. Русые волосы, словно волны, струились по массивным плечам, окаймляя узкое, гладкое, с аккуратными чертами лицо, а глаза пылали неистовыми льдисто-синими огоньками. О — поистине чудовищно было взглянуть в эти глаза в горниле боя! Однако Альда ничуть не боялась их — напротив, они, как и крепкие, тяжёлые объятия Роланда, напоминали о том, что, пока любимый рядом, девушка всегда будет в безопасности.

Однако сегодняшний вечер был окутан аурой тревоги и напряжения. Двое молчали, но в этом молчании таились не нега и безмятежность, а одно лишь беспокойное смущение. Прильнув к закованной в кольчугу в преддверии грядущего похода груди Роланда, Альда слышала, как тяжело, точно свинцовое, стучит сердце. Чувствовала, как дрожит рука, поглаживающая её пламенные, наполовину покрытые кружевной вуалью кудри. Слышала его неразмеренное дыхание. Волнение Роланда невольно передавалось и Альде, но в совершенно ином виде — не восторженного предвкушения, а страха, который был неведом неукротимому графу. Сморённая и разгорячённая, она больше не могла безмолвствовать.

— Я приятно поражена твоей отвагой, Роланд, — сказала Альда, робко касаясь губами его щеки. — Но стоит ли оно того?

— Предлагаешь уступить неверным?! — ахнул Роланд и едва не оттолкнул её.

Альда опасливо втянула голову в плечи: когда молодой рыцарь впадал в остервенение — это было порою столь же пагубно для друга, сколь и для врага.

— Но ведь они не нападают, а у твоего дяди и без того обширные владения! Разве мы в чём-то нуждаемся?

— Сегодня эти нечестивые псы добрались до Испании, завтра доберутся до Ахена: рабское, проклятое Господом племя должно знать своё место! Бездействовать?! Делать вид, будто мы потакаем их богопротивной наглости, будто нам безразличны судьбы испанских христиан, претесняемых ими? Никогда, ненаглядная Альда, слышишь, никогда, — горячо зашептал Роланд и поднял взор к лиловому, искристому куполу неба.

— Почему мир так жесток? Почему ты должен постоянно подвергать себя опасности? — обречённо вздохнула Альда. — Ах, как было бы прекрасно… без этих постоянных походов, вражеских нашествий, печальных утрат и стонов раненых по ночам! Его Величество спокойно правил Францией, мавры — Востоком, и могли бы править впредь, довольствуясь по праву принадлежащими благами, но нет — что-то потянуло его в Испанию, жаркую, неподатливую, злую страну. Его. Их. И тебя. И моего брата Оливьера, и архиепископа Турпена… и всех вас.

— Миром правят потомки Адама, алчущие, жаждущие и стремящиеся к применению силы — это заложено в нас неизменно, мы неспособны даже вообразить, как можно жить иначе.

— Наверное, мне не понять.

— Не понять.

Альда угрюмо вздохнула, осознавая правоту Роланда, и тут же поймала себя на мысли, что, хотя и не понимает его необузданного нрава, это едва ли не самое очаровательное, не самое чудесное, что есть в Роланде. Не будь любимый столь буйным, Альде бы не пришлось успокаивать его в минуты гнева, нежиться в объятиях, таких суровых и пленительно-нахальных, тщетно, без надежды на успех, пытаясь постичь непостижимую мужскую природу, — без этого счастье любить было бы неполным. Ненастоящим! Нет, даже неправильным!

— Мы победим! — заявил Роланд. — Овладеем всей Испанией! На моём мече не останется ни единого участка, не помеченного вражеской кровью, мавры будут дрожать при едином упоминании моего имени! Я возвращусь скоро-скоро, вот увидишь, нагружу боевых коней золотом, каменьями, воздушными шелками и женюсь на тебе. Заклинаю тебя Господом, всеми небесными ангелами и святыми, ты будешь гордиться мною! — Роланд сокрыл лицо Альды под чередой исступлённых поцелуев, не позволяя ей ответить.

— Как ты самоуверен! — насмешливо воскликнула Альда.

Её умиляла подвижническая решительность Роланда, но помимо того всегда тревожила — особенно сегодня, накануне отбытия в неприятельскую землю.

— Не всякий осмелится на такую крепкую клятву!

— Ты мне веришь? — Роланд помрачнел.

— Верю. Ты поклялся небесным воинством, а значит, рискнул спасением души: если не вернёшься, будешь держать ответ перед Всевышним.

Последние слова Альда не произнесла, но пролепетала, насилу выдавив из себя. Под ложечкой у неё остро засосало, а в глазах защипало от слёз: девушка осознала, до чего они отвратительны и чудовищны. Если не вернёшься! Разве может Роланд, её Роланд, эта могучая фигура, сосредоточение силы и здоровья, которая, казалось, так и кипела, бурлила, ярилась жизнью, не вернуться? Разве могут закрыться эти яркие, бойкие глаза? Сомкнуться и умолкнуть эти жаркие, говорливые уста? Остыть и съёжиться эта мягкая, тёплая, пульсирующая плоть? Внезапно страх внутри Альды сменился иным — прямо противоположным, но ещё более ужасным — ужасным в своей греховности и губительной приятности — чувством: тело её вспыхнуло и свело сладострастной дрожью. Она едва не застонала.

Роланд потянулся к Альде, чтобы поцеловать её.

— Не надо, — выдохнула та, боясь потерять голову и отдаться Роланду прямо сейчас, в беседке, в тени ив.

— Подожди здесь. — Роланд невозмутимо поднялся и отправился в глубь сада, сверкая стальными шпорами.

Альда вздохнула с облегчением и, окончательно избавившись от вуали, откинулась на резную спинку в попытке усмирить зов своей мятежной плоти.

— Возьми, — проворковал Роланд, выведя её из мгновенной дремоты и протянув белую лилию.

Альда взяла цветок и снова вспомнила, что им с Роландом остаётся быть вместе считанные часы. На неё накатила грусть. «Скоро-скоро», — заверял Роланд, но его слова не успокаивали Альду — лишь теплили душу ничтожным, лёгким, как тополиная пушинка, подпитываемым надеждой внутренним удовлетворением. Порочное возбуждение сняло как рукой. Она решила, что это к лучшему, ведь отринуть гадкое проще, чем обманно-приятное: лучше стать заложницей уныния, чем похоти.

«Роланд вернётся. Он поклялся небесной ратью, а значит, в долгу перед самим собой и не сможет ослушаться данного обещания… но он так самоуверен!»

Альда прижалась к груди Роланда, зажмурилась и вообразила, что его здесь нет. Горячее дыхание обдало её лицо, руки обвили талию, однако чем ближе становился Роланд, тем холоднее и пустыннее делалось внутри.