Страница 14 из 17
Брали в них только физически здоровых или с легкими ранениями и контузиями как у Семенова. Раненые более серьезно, без медицинской помощи были обречены на медленную смерть от гангрены и голода. Стон стоял над лагерем, который представлял из себя мертвое поле, с голыми стволами и ветвями нескольких деревьев, огороженное колючкой. Пределом мечтания пленных, оставляемых в нем постоянно, был дождь. Воду немцы тоже не выдавали и жажда мучила людей сильнее подчас, чем голод. Смертность была такой, что ежедневно к воротам вытаскивали несколько десятков трупов санитары, назначенные немцами и получавшие за это кусок хлеба и кружку воды. Им тоже завидовали и смотрели на них с ненавистью, хоть и понимали, что эти люди не своей волей выполняют эту страшную работу и на их месте мог быть любой из них. Бунт голодный, подавленный пулеметами, здесь уже произошел две недели назад и теперь уже ни у кого не осталось иллюзий что этот лагерь – не лагерь смерти. Человек устроен так, что ценит только то по-настоящему, чего его лишают. Вот и Семенов сейчас вдыхал запах ландыша и ему вспомнилась родная деревня на Урале и лес вокруг нее. У них в лесу замечательные лесные ландыши и пахнут они вот так же. Семенов никогда не отличался сентиментальностью и когда его супруга рвала в лесу цветы, а потом ставила их в кувшин дома, на подоконник, он снисходительно усмехался «бабским глупостям» и запах этот не замечал. Потому что был он естественным фоном для него. Дом деревенский весь из таких естественных запахов состоит. В нем пахнет, сохнущим луком и березовыми вениками, грибами, ягодами и сеном. Медом и воском, проросшим картофелем из подпола и квашенной капустой из него же. Сейчас в плену Семенов вспоминал эти запахи и понял только здесь, как он был счастлив, когда мог дышать родным воздухом. Он и на фронт-то попал прямо со сборов. В мае взяли на переподготовку и весь месяц Семенов работал здесь на Украине, в строительном батальоне. Строили аэродром и сдали его 21-го июня. Двадцать третьего он должен был отбыть из части домой и начавшаяся война зачеркнула все жирным, кровавым крестом.
Где-то по утрам орали петухи и мычали коровы, где-то люди смеялись и радовались, или ему это приснилось, а жизнь вся его – это пыль дорог, разрывы снарядов и приклад конвоира в лицо? Не было ничего. Ни рассветов, ни закатов, ни свадеб с тройками, ни костров на берегу ночной реки. Жажда и голод, страх животный сначала, а потом тупая, скотская покорность судьбе. Семенов всегда считал себя человеком умным, расторопным и терпеливым. Он всю жизнь в поте лица добывал хлеб насущный и не верил в подарки, он верил только в свои руки крестьянские и в то, что Бог, если Он есть, ему воздаст за честный труд,– «За что, Господи!»,– шептал он, глядя в осеннее, звездное небо, лежа на каменной земле лагеря смерти. Он, никогда не ходивший в церковь, и знающий с детства только одну молитву – «Отче наш»,– шептал ее холодно мерцающим звездам и просил, то ли существующего, то ли нет Бога, только об одном, чтобы завтра ему не подняться бы с этой земли и не видеть больше этот паскудный, жестокий, непонятный мир. Но то ли Бог не слышал его молитв, то ли не до дна испита была еще чаша страданий рабом Божьим Иваном, то ли не было все же там в небе никого, кто мог услышать и помочь, но наступало очередное страшное утро и начинался очередной день в аду.
Эрих Фишер, сидящий впереди, рядом с водителем фельдфебелем, повернулся и с любопытством посетителя зоопарка, принялся рассматривать русского, от которого несло запахами не самыми благовонными. Немытое давно тело и загноившаяся рана на голове, распространяли соответствующие миазмы и Эрих никогда бы не посадил это животное в салон, но здесь он был на положении подчиненном и зная от кого и зачем прибыли эти два штурмбанфюрера, терпеливо сносил возникшие неудобства, пытаясь извлечь из них хоть что-то поучительное и познавательное. Фишер вообще парень был начитанный и любознательный. Он читал кое-что о России и его населении, но вот так, вживую, непосредственно, на расстоянии протянутой руки с истинно «сермяжным» русским ему столкнуться довелось впервые. Ему приходилось общаться с офицерами Красной армии в штабе, когда их доставляли в разведотдел. Это в основном были летчики и их хромовые сапоги гармошкой, галифе бутылками и фуражки с квадратными козырьками, вызывали у него усмешку. Он присутствовал при их допросах и однажды встретил умеющего говорить на немецком. Немецкий у русского был ужасный, но Эриху удалось с ним пообщаться. Он даже угостил русского сигаретой и задал несколько вопросов. Эриха занимал вопрос, на который он жаждал получить ответ.– «Почему русские терпят это чудовище – Сталина?»,– его он и задал первым, когда русский в звании майора, благодарно сопя, всасывал в себя табачный дым. От вопроса этого русского перекосило так, что Эрих переполошился не сердечный ли припадок с ним случился. А русский, испуганно озираясь, прохрипел, путая окончания и падежи.
– Родителей не выбирают, герр оберст. Что Бог дал, то и ладно.
– Вы фаталист, герр майор?– удивился Эрих.– Все русские фаталисты. Вы придумали много поговорок чтобы ничего не делать.– «Кому бить, того не минофать. Дфум смертям не бивать, а одной на минофать. Кто старость помьянет, тому глаз фон»,– блеснул он знанием русского народного фольклора. Эрих добросовестно выучил из солдатского засапожного разговорника все фразы и заинтересовавшись русской фонетикой, выпросил у писарей русско-немецкий словарь. В нем он и нашел много поговорок и с удовольствием их вставлял при случае.– «Рапота не фолк в лес не побежит, от рапоты конь подох»,– эту пословицу он особенно долго разучивал, пытаясь понять ее смысл. И пришел к выводу, что фаталисты русские еще и ленивы от природы и это у них в крови от предков, которые сидели в дремучих лесах на печи, выползая из своих избушек только чтобы заготовить дров и наловить зверья. Медведей в основном, которых в России очень много. Потом пришли викинги и начали русских слегка приучать к труду и государство им создали. Назвали Росью, по князю варяжскому, вот и пошла эта Россия от них. Русские, если их с печей согнать, могут все что угодно, даже корабли и города с канализацией построить, главное не давать им покоя и не позволять на эту печь забраться. Видел Эрих эти русские печки и дедов с бородами до пояса, на них лежащих. Залез, возможно, еще безусым на нее, да так и просидел, потому что не согнали вовремя. Вот и этот русский пленный наверняка такой же. Отпусти его и он сразу полезет на печь. Методы СД и СС Эриху не нравились и он был против насилия над побежденными врагами, но и симпатии они у него не вызывали своей зачуханностью и дикостью.
– Вот герр оберст, перед вами истинный представитель русского народа. Средний русский так сказать. Поняв его, вы поймете весь народ и можно ли его победить,– тем временем выдал Михаил фразу, с которой Эрих разумеется не согласился, заявив, что если весь народ такой, то война этим народом уже проиграна с вероятностью сто процентов и что кроме русских в России еще проживают татары и евреи. И если евреи его особенно не беспокоят в качестве вояк, то татары эти в основном и представляют основное препятствие, очевидно, раз все русские вот такие.
Выслушав его самоуверенные заявления, Михаил усмехнулся снисходительно и предложил Эриху пари.
– Вы считаете что этот русский ни на что не годен? Ошибаетесь, герр оберст. Он сейчас слаб от голода и ранения, а если бы был сыт и здоров, то дал бы любому немцу фору в умении воевать и в смекалке солдатской. Хотите пари?
– Что вы предлагаете? В чем будет заключаться оно?– заинтересовался Фишер, человек от природы азартный и спортивный.
– Мы приводим этого русского в порядок за пару дней и устроим соревнование с любым немцем его комплекции. Скажем, роста чтобы был такого же. Переоденем русского в форму Вермахта чтобы немецкому солдатику было не обидно и проверим кто лучше окапывается, стреляет и ползает. А в конце устроим кулачный бой. Сведем их в рукопашной. И я ставлю три против одного, вот на этого Ивана.