Страница 11 из 14
– Так! И что они на этот раз натворили?
Лариса вздрогнула и мгновенно перевоплотилась. Теперь вместо злобной «училки» возникла добрая фея, мечтающая осчастливить весь мир. Ее взгляд устремился в лицо директора, улыбка раздвинула щеки, сделав лицо еще шире.
– Добрый день, Федор Гаврилович!
– Что происходит? – снова спросил директор, покосившись на сына, теперь уже не выглядевшего таким дерзким.
– Говорят, любовные письма читают, – Лариса хихикнула, и Лада готова была от стыда под землю провалиться.
– Ничего подобного, – буркнул Борис, глядя на отца.
Тот пожал плечами, усмехнулся и сказал:
– Ну, ну. Уроки кончились, почему домой не идешь?
– Иду уже.
– Хорошо. Я до пяти в школе. К ужину буду. Если хочешь, можешь пиццу заказать.
– О! Класс! – Борис не скрывал радости. – Пицца! А можно еще острые крылышки и фри?
– Это вредно, – ответил директор и посмотрел на топчущуюся рядом Ларису. Наверное, ему неудобно было обсуждать при них семейные дела, и Лада, взяв подругу за руку, повела ее прочь со школьного двора. Та повиновалась, но неохотно, и несколько раз оглянулась на высокого крепкого мужчину в строгом костюме, бормоча:
– Нет, ну какой мужик, только посмотри! Один, без жены, сына растит! А костюмчик, как с витрины! Аккуратист! И красавец! Ты заметила, как он на меня смотрел?
Лада подумала, что директор на Ларису вообще не смотрел, но вслух сказала:
– Ага.
– Сто процентов, он на меня глаз положил! – продолжала распаляться та, путая мечты с реальностью. – Скромный, сказать сам не может. Придется самой брать быка за рога!
Лада представила себе эту картину, и ей стало смешно. Наверное, бедному директору придется искать пятый угол, когда решительная Лариса ворвется в его кабинет, чтобы взять инициативу в свои руки. Тем более что у Федора Гавриловича была репутация заядлого холостяка. Преимущественно женский коллектив школы часто обсуждал его неприступность, ведь попробовать завязать с ним отношения стремились все. Он нравился даже Ладе, хотя она, наверное, была единственной, кто не предпринял еще ни одной попытки. Ну, разве что, позволила себе улыбнуться пару раз. И то улыбкой это было трудно назвать, лишь намеком, особенно если сравнивать с Ларисиной.
Минут за двадцать дошли до замызганной блочной пятиэтажки, одной из нескольких десятков таких же, расположенных в рабочем районе на окраине города. Дома здесь были обшарпанные, с захламленными старьем балконами, с изрисованными стенами, стайками облезлых кошек у подвальных проемов и пропахшими мочой подъездами. Но после жизни в Камышовке Ладе такое жилье казалось райским. Здесь были налаженный быт и спокойствие. И хотя безопасным район назвать было нельзя, все же это была совсем не та опасность, которая таилась повсюду в той маленькой глухой деревушке. Здесь по вечерам шныряла пьяная шпана, на глаза которой лучше было не попадаться. Но эту опасность можно было увидеть и просто перейти на другую улицу или свернуть во двор и подождать, пока гомонящие шатающиеся личности уйдут подальше. В Камышовке же не было ни одного укромного местечка, где бы можно было расслабиться и перестать бояться. Там Ладе повсюду мерещились темные тени, злые глаза, жадные руки с когтями на скрюченных пальцах, жуткие странные морды неизвестных существ, то мелькающие в дальних углах дома, то заглядывающие в освещенное луной окно. Особенно тяжко стало после того случая, когда мать ушла в ночь, угрожающе выставив перед собой железные вилы – три длинных острых штыря, направленные на невидимого врага. Материно лицо, мелькнувшее в окне, было искажено гневом и казалось чужим. Будто это была уже и не она. Нечто злое, темная сущность, спрятавшаяся под знакомой оболочкой. Ту ночь Лада старалась не вспоминать, гнала прочь мысли о произошедшем, желая забыть навсегда пережитый кошмар. Но память время от времени подбрасывала ей картины прошлого, будто ЭТО продолжало преследовать ее, не отступая. Не позволяло забыть о себе.
У двери Ларисиной квартиры они остановились и прислушались. Убедившись, что внутри тихо, Лариса повернула ключ в замке и осторожно вошла. Пахнуло старым перегаром. Скрипнули дверные петли, и немедленно из глубины жилища раздался жуткий утробный вой:
– Ить суды, лярва! Куда поллитра дела? А?
Лариса обернулась к Ладе. Лицо ее при этом сморщилось, будто хотела заплакать, но сдерживалась.
– Пойдем ко мне, – со вздохом позвала ее Лада.
– Ладно. Переоденусь только и приду, – Лариса опустила виноватый взгляд. – Ведь не помешаю?
– Приходи, буду ждать, – Лада ободряюще пожала ее руку и заспешила вверх по лестнице. За закрывшейся дверью продолжал реветь пьяный Ларискин отец, и от его голоса мороз продирал по коже.
Ларисы долго не было. Лада успела принять душ, облачилась в уютную домашнюю пижаму, посмотрела новости и подремала. Проснувшись, заварила две огромные кружки какао, а соседка все не шла. Делая бутерброды с колбасой и сыром, она уже надеялась, что, может, отец ее угомонился, и та не придет, но в дверь позвонили. Когда Лада открыла, ей сразу бросилось в глаза то, что Лариса выглядит как-то странно, не так, как обычно. В ней что-то изменилось. Взгляд казался напряженным и колючим. Будто не Ларисины глаза. Чужие. И она не болтала. Молча вошла, сбросила тапки у порога и босиком прошлепала в кухню, будто шла на запах горячего шоколада. Даже нос подняла кверху, как собака. Лада напряглась. Отголосок старого страха шевельнулся в глубине души. Будто вслед за Ларисой в квартиру вошло что-то еще. Что-то зловещее и могущественное. Темная сущность, которая обитала в Камышовке во множестве, и которую Лада распознавала нутром и кожей. Здесь, в этом доме, в этом городе, Лада еще ни разу не сталкивалась с ЭТИМ, но теперь отчетливо почувствовала – ЭТО здесь.
Она стояла у окна и смотрела, как Лариса отхлебывает из кружки обжигающий напиток, уставившись в стену, как мелко дрожат ее руки, и казалось, слышала учащенное биение ее сердца, чувствовала, как ее кожа покрывается испариной, будто это было ее собственное тело. Что она натворила? Что произошло? Как всего за час мог так измениться человек? Лада не задавала вопросов. Это было страшно. Ждала. Лариса жадно глотала какао и вскоре опустошила поллитровую кружку. Заглянула внутрь, будто удивляясь, что там ничего нет, и отодвинула. За это время она не проронила ни единого слова, что было для нее совершенно несвойственно. Это была другая Лариса, не та, с которой Лада распрощалась этажом ниже совсем недавно. Наконец, когда прошло не меньше часа и молчать стало невыносимо, Лада осмелилась задать вопрос, хотя и понимала, что это бессмысленно:
– У тебя что-то случилось?
Та вздрогнула, но не взглянула на нее. Только глаза вдруг забегали, будто не знала, что сказать. Придумывала. Потом ответила совсем невпопад:
– Можно сегодня у тебя переночую?
– Ладно, – от мысли, что всю ночь в ее квартире будет ЭТО, явившееся вместе с Ларисой, Ладе стало плохо, но причины для отказа она придумать не смогла.
– Тогда можно, я спать пойду? – спросила та каким-то бесцветным голосом, по-прежнему не глядя в глаза.
– Да, – Лада кивнула, и Лариса сразу встала и пошла в спальню покойной тети, где ночевала уже не раз. Вскоре оттуда раздался скрип кровати и шорох одеяла. Лада в ступоре продолжала стоять у окна. Уснуть ей сегодня точно не удастся.
Вдруг Лада поняла, что Лариса пришла без ключей от квартиры. Она была в майке и спортивном трико без карманов, в руках у нее тоже ничего не было. А значит, дверь ее квартиры осталась незапертой. Вряд ли пьяный отец был в состоянии закрыть ее за ней.
Ноги сами вынесли Ладу в подъезд. Постояла на площадке, прислушиваясь. Тихо. Лишь негромкие звуки работающих телевизоров, покашливание, детский смех проникали в подъезд из квартир. Ничего необычного. Дом жил своей жизнью. Она начала спускаться вниз, осторожно ступая, хотя была в домашних тапочках, и без того делавших шаги бесшумными. Вот и дверь Ларисиной квартиры. Так и есть, не заперта. Сквозь приоткрытую щель виден свет электрической лампочки. Лада легонько толкнула ее. Дверные петли скрипнули, как и в прошлый раз, и она напряглась, ожидая, что сейчас раздастся пьяный возглас, но все было тихо. Так тихо, что она слышала тиканье настенных часов. И звук работающего холодильника. И капающую из крана воду. Она медленно прошла по коридору и остановилась перед тремя дверными проемами. Несколько раз ей доводилось бывать здесь. Давно, когда отец Ларисы еще не уходил в длительные запои. В последний год его запой почти не прекращался. Но Лада хорошо помнила расположение комнат. Справа – кухня, такая же крошечная, как у нее. Прямо – комната Ларисы, такая же яркая и вызывающая, как сама хозяйка. В памяти всплыли детали интерьера – бордовые шторы, белый в алых розах диван, на ночь превращающийся в кровать, пурпурный ковер и аляповатые пестрые обои, как будто разноцветную краску по стенам разбрызгали. Изобилие всех оттенков красного нравилось хозяйке, но по мнению Лады, резало глаз. Слева была комната отца-алкоголика, единственное место в квартире, где она прежде никогда не была. Дверь в нее всегда была закрыта, но запах спиртного, немытого тела, нестираного белья пробивался оттуда все равно. Лариса всегда извинялась, объясняя, что отец не позволяет ей поменять его постельное белье, не дает стирать свою одежду, не пускает, чтобы сделать уборку. Наверное, она и сама не горела желанием лишний раз к нему заходить. Как она, бедная, столько лет все это терпит? И уйти некуда, на учительскую зарплату собственное жилье не купить. Вот и мается. Лариса рассказывала, что раньше любила отца, до тех пор, как он сроднился с бутылкой. А случилось это сразу после того, как от него ушла жена, мать Ларисы. На фотографиях это была шикарная женщина, жгучая брюнетка с голубыми глазами. Ушла к директору фирмы, где они оба с отцом работали. Отец сразу уволился. Устроился куда-то охранником на смешную зарплату и начал попивать с горя. Но о дочери не забывал. Приносил деньги на продукты, готовил кое-как еду. Ларисе тогда было лет двенадцать. Пришлось быстро научиться вести хозяйство, потому что горелую картошку и яичницу есть было невозможно. Лада, оставшаяся без матери примерно в том же возрасте, сочувствовала ей всей душой. И не осуждала, что та отзывалась об отце с брезгливостью и даже ненавистью. Еще неизвестно, как сама она вела бы себя, окажись в подобных условиях. Легко ли любить или хотя бы терпеть алкоголика, даже если это родной отец?