Реквием по Германии

Так и оказалось. И вот теперь, когда мы разговариваем, Мюллер в том самом месте, где и нужно: со своими американскими друзьями в Пуллахе. Старается быть им полезным: делится своими солидными знаниями структур советской разведки и методов секретной полиции. Хвастает о сети верных агентов, которые, как он думает, все еще действуют. Это была первая часть нашего плана - дезинформировать американцев.

- Очень умно, - сказал я с неподдельным восхищением, - а вторая?

Лицо Порошина приняло более философское выражение:

- Когда придет время, информация об этом станет достоянием общественности. Весь мир узнает: гестаповский Мюллер - орудие американской разведки. И теперь уже мы будем сидеть и наблюдать, как они корчатся от смущения. Это может случиться через десять или даже двадцать лет, при условии, что Мюллер все еще будет жив.

- А предположим, что мировая пресса вам не поверит?

- Доказательства будет не так уж сложно раздобыть. Американцы - мастера хранить документы. Только взгляните на их Архивный центр. А у нас есть толковые агенты. Им следует только дать указание, где и что искать, - и доказательства нам обеспечены.

- Вы, кажется, продумали все до мелочей.

- В большей степени, чем вы предполагаете. А теперь, когда я удовлетворил ваше любопытство, у меня есть один вопрос к вам, герр Гюнтер. Не могли бы вы на него ответить?

- Не представляю, что я могу вам сообщить, полковник. Игрок-то - вы, а не я. Мне отведена лишь скромная роль коня в вашем венском гамбите, помните?

- Тем не менее есть кое-что.

Я пожал плечами:

- Выкладывайте.

- Итак, - начал он, - если на мгновение вернуться к шахматной доске, то, естественно, надо чем-то жертвовать. Беккером, например. И вами, конечно. Но иногда сталкиваешься с непредвиденными потерями фигур.

- Вашей королевы?

На мгновение он нахмурился.

- Если хотите знать, Белински сказал мне, что это вы убили Тродл Браунштайнер. Он был настроен очень решительно, и моя личная заинтересованность в Тродл не имела для него особого значения. Это так, я знаю. Он убил бы ее без колебаний. Но вы... Один из моих людей в Берлине проверил данные о вас в Архивном центре США. Вы сказали правду - никогда не были членом партии. Подтвердилось и все остальное: ваш рапорт о переводе из СС, например. Вас же за это могли расстрелять. Видимо, вы сентиментальный глупец. Но убийца?.. Скажу вам прямо, герр Гюнтер: мой разум говорит, что вы не убивали ее, но я должен знать это твердо.

Он в упор уставился на меня своими бледно-голубыми глазами, но я не дрогнул и не отвел взгляда.

- Вы убили ее?

- Нет.

- Вы ее сбили?

- Машина была у Белински, а не у меня.

- Хотите сказать, что вы не участвовали в ее убийстве?

- Более того, я собирался ее предупредить.

Порошин кивнул:

- Да, у меня нет сомнений, вы говорите правду.

- Слава Богу.

- Вы правильно делаете, что благодарите его. Если бы я почувствовал ложь, не задумываясь, убил бы вас тоже.

- Тоже? - Я нахмурился. - А кто еще мертв? Белински?

- Да, погиб так, знаете, неудачно. Все из-за курения этой адской трубки. Вредная это привычка - курение. Вам надо бы бросить.

- Но каким образом?

- Это старый способ ЧК. Небольшое количество тетрила в мундштуке присоединяется к заряду, который находится в углублении трубки. Когда зажигается трубка, то загорается и запал. Очень просто, но и очень смертельно. Ему снесло голову. - Голос Порошина звучал почти равнодушно. Понимаете? Интуиция подсказывала мне, что это не вы убили ее. Я просто хотел окончательно убедиться в этом.

- И теперь вы уверены?

- Уверен. Скажу больше: вы не только выйдете отсюда живым...

- А вы что, убили бы меня прямо здесь?

- Почему бы и нет? Вполне подходящее место, вы так не думаете?

- О да, весьма экзотическое. И что же вы собирались сделать? Перегрызть мне шею? Или заминировали один из гробов?

- Существует множество ядов, герр Гюнтер. - Он вытащил и показал на ладони маленький ножичек. - На лезвии тетродотоксин. Маленькая царапина - и бай-бай. - Он убрал нож в карман кителя и застенчиво пожал плечами. - Я собирался сказать вот что: советую вам сейчас отправиться в кафе "Моцарт", там вас кое-кто ждет.

Мой обескураженный взгляд, казалось, позабавил его.

- Не можете угадать? - спросил он радостно.

- Неужели моя жена? Вы вытащили ее из Берлина?

- Конечно, Она вряд ли смогла бы выбраться оттуда сама: Берлин окружен нашими танками.

- Кирстен сейчас ждет меня в кафе "Моцарт"? - недоверчиво переспросил я.

Он посмотрел на свои часы и кивнул:

- Уже пятнадцать минут. Вам лучше не испытывать судьбу. Столь привлекательная женщина - и одна в таком городе, как Вена? Надо быть осторожнее, такое уж трудное время.

- Вы полны сюрпризов, полковник, - сказал я ему. - Пять минут назад вы были готовы убить меня, а теперь говорите, что привезли мою жену из Берлина. С чего это подобное великодушие? Я не понимаю.

- Давайте считать это частью пустой выдумки коммунизма, вот и все. - Он щелкнул каблуками, как добрый пруссак. - До свидания, герр Гюнтер. Кто знает? Возможно, после этого берлинского дела мы вновь встретимся.

- Надеюсь, нет.

- Очень жаль. Человек ваших талантов... - Оборвав себя на полуслове, он повернулся и ушел.

Я вышел из императорской подземной часовни шагом легким, как у Лазаря. На Нойер-Маркт прибавилось людей, наблюдающих за странной террасой кафе без самого кафе. Тут я увидел наконец камеру и юпитеры и почти одновременно заметил Вилли Райхмана, маленького рыжеволосого директора киностудии "Зиверинг". Он говорил по-английски с человеком, держащим в руках мегафон. Это конечно же был тот английский фильм, о котором Вилли мне рассказывал. Тот, для которого требовались венские развалины. Фильм, в котором Лотте Хартман, по заслугам наградившей меня триппером, была дана роль.

Я остановился на минутку в надежде увидеть подружку Кенига, но она не показывалась. Я подумал, что она вряд ли уехала с ним из Вены и пропустила свою первую роль на экране.

В толпе рядом со мной переговаривались зеваки.

- Что они тут делают? - спросил один.

А другой ответил:

- Это, должно быть, кафе, кафе "Моцарт". - По толпе пробежал смех. Очевидно, им здесь больше вид нравится. Это так называемая поэтическая вольность.