Реквием по Германии

- Что это?

- Думаю, алтарная скатерть. Нашел в шкафу в соборе. Кажется, ею еще не пользовались.

Я приказал Веронике помочь Белински завернуть ее дружка в скатерть, пока я обыскиваю его карманы.

- В этом он мастер, - поведал ей Белински. - Однажды он обыскивал мои карманы, когда я еще дышал. Скажи мне, лапочка, ты и твой жирный мальчик действительно занимались этим, когда его скосило?

- Оставь девушку в покое, Белински.

- Благословенны умирающие во Христе, - засмеялся он. - А что до меня, то надеюсь умереть у приличной женщины.

Я открыл бумажник мужчины и бросил свернутые долларовые и шиллинговые банкноты на туалетный столик.

- Что ты ищешь? - спросила Вероника.

- Если я собираюсь избавиться от тела человека, мне, по крайней мере, хочется знать несколько больше, нежели только цвет его белья.

- Его звали Карл Хайм, - тихо сказала она.

Я нашел визитку.

- Доктор Карл Хайм, - прочитал я. - Дантист, да? Это он доставал тебе пенициллин?

- Да.

- Человек, который любил принимать меры предосторожности, да? пробормотал Белински. - Глядя на эту комнату, можно понять почему. - Он показал на деньги на туалетном столике. - Тебе лучше взять эти деньги, дорогуша. Найми себе нового декоратора.

- В бумажнике Хайма есть еще одна визитка, Белински, - сказал я. - Ты когда-нибудь слышал о майоре Джесси П. Брине? Из какого-то Проекта защиты перемещенных лиц.

- Конечно, слышал, - сказал он, подошел и взял карточку из моих пальцев: - ПЗПЛ - это специальное отделение четыреста тридцатого: Брин местный офицер связи службы контрразведки с Организацией. Если у кого-нибудь из людей Организации возникнут неприятности с американской военной полицией, Брин обязан помочь им выпутаться. Конечно, когда дело не дошло ни до чего действительно серьезного, например до убийства. И я ни за что бы не доверил ему этого, особенно если жертва не американец и не англичанин. Наш толстый приятель, похоже, один из твоих старых товарищей, Берни.

Пока Белински говорил, я быстро обыскал карманы брюк Хайма и нашел связку ключей.

- Возможно, придется осмотреть кабинет доброго доктора, - поил я - Я нутром чую: там найдется что-нибудь интересное. Мы свалили обнаженное тело Хайма на одну из тихих железнодорожных линий недалеко от Восточного вокзала в русском секторе города. Мне хотелось убраться оттуда как можно скорее, но Белински настоял, чтобы мы посидели в машине и подождали, пока поезд не завершит дело. Примерно через пятнадцать минут товарняк, направляющийся в Будапешт и дальше на восток, прогрохотал мимо, и труп Хайма затерялся под сотнями колесных пар.

- Ибо плоть есть трава, - нараспев проговорил Белински, - и потому красота - как цветок в поле. Трава высыхает, а цветок увядает.

- Прекрати, слышишь? - сказал я. - Твой цинизм действует мне на нервы.

- Но души праведных в руках Божьих, и не коснутся их мучения.

Ладно, как скажешь, капустник.

- Поехали, - сказал я. - Давай-ка убираться отсюда.

Мы поехали на север, в Вэринг, что в восемнадцатом округе. Элегантное трехэтажное здание на Тюркешенцплац расположилось рядом с обширным парком, перерезанным небольшой железнодорожной веткой пополам.

- Эх, могли бы выгрузить нашего пассажира прямо здесь, - посетовал Белински, - на пороге его дома. И не пришлось бы тащиться в русский сектор.

- Это американский сектор, - напомнил я ему. - И единственный способ быть выброшенным с поезда - путешествовать без билета. Однако они ждут, пока поезд остановится.

- Так-то ты представляешь дядю Сэма, да? Впрочем, ты прав, Берни. Ему будет лучше у Иванов - там не первый случай, когда наших людей выбрасывают из поездов. Не хотелось бы мне, признаюсь, служить у них путевым обходчиком. Чертовски опасно, я бы сказал.

Мы вышли из машины и направились к дому. Понаблюдали: ни малейшего признака присутствия в доме кого бы то ни было. Поверх широкой зубастой усмешки невысокого деревянного заборчика на нас, словно пустые глазницы огромного черепа, смотрели затемненные окна дома, с белой штукатуркой на стенах.

Тусклая металлическая пластинка на столбе ворот, на которой с типично венским размахом были обозначены имя доктора Карла Хайма и его титулы хирург, консультант по ортодонтии, - помимо всего прочего, указывала на два отдельных входа: один - в дом Хайма, другой - в его врачебный кабинет.

- Ты посмотри в доме, - сказал я Белински, отпирая ключом входную дверь, - а я зайду сбоку и проверю кабинет.

- Как скажешь. - Белински вытащил фонарик из кармана пальто. Поймав на нем мой взгляд, он спросил: - В чем дело? Ты что, боишься темноты? - И засмеялся. - На, возьми его. Я способен видеть в темноте. При моей работе и не тому научишься.

Я пожал плечами и забрал у него фонарик. Тогда он полез под куртку и вытащил пистолет.

- Кроме того, - сказал он, прикручивая глушитель, - мне бы хотелось иметь одну руку свободной, чтобы поворачивать дверные ручки.

- Не забудь смотреть, в кого стреляешь, - сказал я и направился к входу в приемную покойного доктора.

Через боковую дверь я тихо вошел в кабинет и включил фонарик. Я стал светить на линолеум, стараться не попадать на окна: вдруг какому-нибудь любопытному соседу не спится в этот поздний час.

В маленькой приемной разместились многочисленные растения в горшках и аквариум с водяными черепахами - нечто новенькое по сравнению с золотыми рыбками, отметил я про себя и, памятуя, что их владелец мертв, посыпал в воду немного ужасно пахнущего корма.

Это было мое второе доброе дело за день. Благотворительность, похоже, стала входить у меня в привычку.

Я открыл книгу записи на прием, лежащую на столике, и заскользил лучом фонарика по ее страницам. Не похоже, чтобы Хайм имел обширную практику: мало у кого теперь были деньги на лечение зубов. Я не сомневался, что Хайм зарабатывал бы куда больше, продавая лекарства на черном рынке. Переворачивая страницы, я пришел к выводу, что в среднем его посещали два-три пациента в неделю. Вдруг мне на глаза попались два знакомых имени: Макс Абс и Гельмут Кениг. Оба они были записаны друг за другом на полное удаление зубов. На полное удаление записались и многие другие пациенты, но все они были мне незнакомы.