Банджо

- А ты, наверное, Гэс. Мне Джим говорил о тебе. А я Бесси.

Еще до того, как она начала говорить, Гэс знал, как будет звучать ее голос. В ее огромных, расширенных глазах было нечто неестественное; зрачки казались бездонными колодцами, голос звучал тихо, словно она была в полусне. Гэс вспомнил слова Мориарти и догадался, что она находится под воздействием кокаина. Хотя Гэс прожил в Канзас-Сити всего несколько месяцев, он уже научился распознавать признаки кокаинового кайфа.

Она догадалась, о чем он думает.

- Да, Гэс, ты прав, я сижу на белом порошке. Но это ничего не значит. Что мне оставалось делать? Ведь тебя рядом не было.

- Ладно, Бесси, - сказал Гэс, - но теперь-то я здесь, рядом с тобой. И с этой пакостью для тебя покончено. Извини, что я так круто беру, но ничего уж с этим не поделаешь. Я должен был это сказать. Нам надо сразу обо всем договориться, знаешь, чтоб потом не было обид.

- Да, я понимаю, мистер Красавец, - кивнула она. - Понимаю, понимаю.

В комнату после переговоров по телефону вернулся Мориарти. На лбу у него застыли капельки пота, но глаза, обрамленные жировыми складками, смотрели все так же остро и проницательно; пистолет был у него уже не в руке, а в кобуре. Он подошел к Бесси и попытался положить ей руку на бедро, но она отодвинулась от него своим текучим, грациозным движением, и рука нашла только пустоту.

- Мистер, - сказал Гэс, - с сегодняшнего дня держись от Бесси подальше.

- Дай ей доллар и можешь держаться к ней очень близко, и с какой угодно стороны. Чтоб тебе было известно, деревенщина, она просто черномазая проститутка. На кой она тебе нужна? У нас есть дела поважнее. Нам нужно подумать, как объяснить всю эту стрельбу и эти трупы. В конце концов, есть же в этом городе закон!

- Ну конечно, есть, - согласился Гэс. - Один закон для одних, другой закон для других.

- Ладно, ладно, сейчас о другом разговор. Значит, так. Запомни, как дело было. Тони напал на Джима. Они стали палить друг в друга. Один умер тут же, а другой чуть позже. Но никто больше не стрелял. А по убитым тосковать никто не будет.

- Может быть, по Тони и не будут. Жалко только, что за Смерть Джима заплатил один Тони, - сказал Гэс.

- Ну, не только Тони.

- А на кого они работали?

- А ты догадайся.

- Мики Зирп?

- Я ничего не говорил, ты сам сказал это. Моя забота сейчас - уладить это дело так, чтоб поменьше было всякой писанины.

- Ну тогда топай, делай, что положено.

- Я пришлю сюда коронера1. Он заберет останки, - сказал Мориарти после краткого обдумывания. - Ну, я думаю, с этим все. Сумка у тебя?

- Можешь не сомневаться. И я сам доставлю ее.

- Ладно. Но помни, будешь наступать мне на мозоли - наживешь себе головную боль. Но такую, которую не лечат, - сказал Мориарти. - Я просто выполняю то, что мне поручают. Старый Фитцджеральд беспокоился насчет сумки.

- Я сам доставлю ее, - повторил Гэс.

- Ладно. - Мориарти презрительно взглянул в сторону Бесси. - Тогда все улажено. Но послушай моего совета, Гилпин, сматывался бы ты лучше из этого города. Ты ведешь себя не по правилам, которые здесь приняты, и тебе обязательно рога обломают. А я помогу доламывать.

- Знаешь что? Иди лови свой хвост, - сказал Гэс. - Давай, топай отсюда. Мне твое хрюкало уже надоело.

- Ладно, ладно. - Полицейский скабрезно улыбнулся, обнажив большие зубы, желтые как у мула. - Если ты думаешь поиграть в домашний уют с этой черножопой - дело твое, но смотри, потом сам будешь раскаиваться.

Когда Мориарти ушел и дверь за ним закрылась, Гэс шагнул к неподвижно стоявшей Бесси - высокой, отрешенной.

- Бесси, мне Джим говорил, что у него есть сестра, что у сестры дела идут не очень хорошо, но я и вообразить не мог, что его сестра такой человек как ты.

- А Джим мне рассказывал, что у него есть друг, который тоже вляпался в неприятности, - сказала Бесси своим хрипловатым, тихим голосом. - Он словно знал, что мы подходим друг для друга, как рука и перчатка. Но не знал, как же устроить нам встречу. И вот устроил, наконец...

- Устроил...

Гэс посмотрел в сторону дивана, на котором лежал Джим, потом перевел взгляд на Бесси. Глядя на великолепие ее тела - желтый халатик лишь подчеркивал ее бедра и грудь, ее длинную шею, - на красоту ее лица, с его отрешенным выражением, Гэс вдруг почувствовал, что ему стало тяжело дышать, в горле образовался комок. Бесси напоминала прекрасную статую, изваянную из светло-коричневого камня.

- А ты знаешь, ведь Мориарти был прав. Я просто черномазая шлюха, и ты можешь купить меня за доллар.

- Ты с ума сошла! - закричал Гэс, неожиданно охваченный гневом. - Ты очень красивая, и ты... ты... больше никогда ничем таким заниматься не будешь!

- Знаешь, говорят так: то, что хоть один раз продашь, уже все равно продано. - Бесси печально улыбнулась.

- Ты ошибаешься, и я докажу тебе, что ты не права!

- Наверное, у тебя еще сохранилось то, что называют совестью, сказала она тихо. - Но... все равно, давай, Гэс, ведь ты не пожалеешь доллар на хорошее дело?

- Ты права, не пожалею, - ответил он, чувствуя, как гнев захлестывает его, отнимая способность ясно мыслить. - Если для этого нужны деньги, то у меня кое-что найдется.

Он вытащил из кармана какую-то купюру и, не посмотрев, сунул ее в руку Бесси. Сорвал с нее халатик. Боже! Она прекрасна как Суламифь!

- Я негритянка, - сказала она, продолжая стоять без движения; ее тело сияло как древнее золото. - Я негритянка, но я хороша собой.

На ее грудях, словно вырезанных резцом гениального скульптора, играли приглушенные отблески света; изгибы ее тела, казалось, были слеплены самим Творцом для услаждения Его Божественного взора; ее бедра были округлы, но без крутых линий; пятнышки света цеплялись в мягких волосках над холмиком любви; длинные, стройные ноги обладали своим особым ритмом линий; цвет кожи говорил о любви и о теле, полном жизни; запах лавандового мыла смешивался с легким запахом духов; ее лицо сохраняло свое величественное, царственное выражение; ее руки медленно поднялись, чтобы обнять его... Гэса сжигали ярость, страсть, безумный гнев - ему казалось, что он, как и другие до него, бесчестит невинность. И единственный способ спастись от разрушающего воздействия этих бурлящих чувств - это вогнать свой собственный клин в запятнанную невинность, отдать себя полностью, отдать все свое дыхание, каждую частичку тела, все, что накопилось в поколениях его предков с древнейших времен, всю нежность и страсть, которые были воспеты еще Соломоном, - а если этого будет мало, то позаимствовать и у будущего. Отдать и самому раствориться, излить все свои силы, исчерпаться до конца, до последней молекулы, отдаться зову крови, зову всего того, что было в истории и до истории и что записалось в его клетках, требуя продолжения жизни. Он хотел отдать запредельному свой самый ценный и неотторжимый дар, исполнить обязательство, сделать эти мгновения столь же прекрасными, сколь прекрасным было тело, сотворенное Богом, в которое он проникал. И слова, которые бессознательно срывались с его губ, когда он рвался раствориться в ней без остатка, прильнуть к ней еще ближе, чем это вообще было возможно, оказались библейскими: