Страница 33 из 36
Следующей ночью мне снова приснился сон. Такой же яркий, будто все в реальности, а не выдумка мозга.
Дима снова сидел на краю постели, смотрел на меня светлыми, но уже не похожими на бесконечно голубой лед, а на весеннее небо. Мои пальцы снова были переплетены с его, и я чувствовала тепло мужчины и тонкий аромат парфюма.
— Ты снова проник в мой сон, — у меня глаза закрывались, но я очень старалась, чтобы не заснуть. Сон во сне. Забавно же? Но мне отчего-то хотелось пообщаться. У беременных явно свои причуды, иначе как я могу объяснить самой же себе свое странное поведение в последние дни?
— Как твои дела? — вопросом на вопрос ответил Воскресенский.
— А ты не знаешь? — вмиг помрачнела я. Угу. Будто я не живу под тотальным контролем!
Он улыбнулся, но улыбка вышла грустной: — Я ведь сон.
Сон… Да, он лишь мираж. Он далеко, но сейчас так близко, что хочется дотронуться ладонью до его идеального лица, пройтись по линии губ и превратить их в светлую улыбку. Кончики пальцев даже печет от нестерпимого желания коснуться именно лица, выдернув кисть из его захвата.
— Я счастлива! У меня есть любимая работа, море и собственная собака. У меня есть… есть…
Я запнулась о слезы, которые комом встали в горле.
— Только… цветы на работе мертвые, море дорогое, а жизнь непостоянна…
И я, кажется, заплакала. Не знаю почему, но вдруг так стало жаль себя, хотя по сути у меня все есть. Только это все не целиком мое. Я будто одалживаю у судьбы, беру в аренду, а потом… А чем мне потом платить? Я хочу свое. Хоть что-то.
Не помню, как дальше развивалось сновидение, лишь отчетливо чувствовала слова утешения и соленый, но невероятно нежный поцелуй, от которого в сердце расцвело что-то невообразимо прекрасное.
Я всегда любила цветы. Но не «мертвые», то есть срезанные. Они долго не пролежат и совсем скоро умирают насовсем, прожив короткую жизнь, не оставив после ничего. Лишь высохшие лепестки и пустую вазу. А цветы в горшке радуют долгое время, цветут, капризничают, словно дети, и улыбаются лету, потягивая свои лепестки поближе к ласковым лучам.
И сегодня, выйдя из своей комнаты, я будто попала в цветочный рай. Столько вазонов и горшков, столько скрытых слов, столько откровения…
Розовые изящные азалии — «ты моя единственная», «береги себя для меня». Чаще всего дарят перед нежеланной разлукой.
Белые целомудренные акации — «давай начнем все сначала», «ты лучшее, что было в моей жизни». Цветок сожаления и признания ошибок.
Сияющие белизной астры — «я помню тебя».
Гардении — «ты прекрасна».
Пестрые гортензии — «не забывай меня». Означают искренность и надежду.
Камелии — «тоскую по тебе», «позови меня».
И еще, еще, еще.
Они стояли везде. Свисали со стен тонкой вязью живых узоров, стояли на подставках, на полу, обвивали лестницу.
Я проходила мимо всего этого великолепия, не в силах принять правду. Это не было сном. Я… О, Господи!
Я быстрым шагом преодолела путь до кухни, остановилась, озираясь. Никого. На столе записка от Елизаветы Андреевны: она ушла вместе со Счастьем в зоомагазин. Отбросив послание, прошлась по первому этажу, открывая каждую дверь. Так же поступила и с комнатами второго этажа. Я хотела скандала, последней точки в наших отношениях с Воскресенским, чтобы потом уйти, топнув ногой. Хотела, пока не поздно и эмоции на пределе, высказать ему все, что еще накопилось с первого дня знакомства, и бросить ему в лицо пару придуманных сгоряча фраз. Он не сдержал обещание! Он меня обманул. Вдруг Дима не первый раз приходил? Вдруг?..
Очень много вопросов крутилось у меня в голове, но ответы я найти не смогла.
Мужчины нигде не было. Лишь дом, похожий теперь на оранжерею, и яркое воспоминание о ночной встрече говорили: мне ничего не привиделось ни в первый, ни во второй раз.
Устало побрела в гостиную и села на диван, обняв живот ладонями. Как мне быть? Что делать? И что будет ценой моего выбора?
Следующей ночью я почти до рассвета просидела в кресле, ожидая, когда дверь распахнется, и в мою спальню войдет Воскресенский. Наверняка опять в очередном костюме, одетый с иголочки. Я не знаю, зачем ждала, но сон все равно не шел. Чего-то не хватало. Пиджака. Но я его выбросила перед работой в урну. Только странные чувства кинуть в мусор не смогла.
Но он не пришёл. А за поздним завтраком, к счастью, у меня в этот день был выходной, я попыталась выпросить хоть толику информации у Елизаветы Андреевны, но она невозмутимо сообщила:
— Я ничего не знаю, простите. Но цветы — это хорошо и полезно. Мы с охранниками вечером расставим красиво горшки. Ох… дом будто снова оживает.
Я хотела было сказать, что не хочу видеть растения в доме, но вовремя прикусила язык. Это моя прихоть, однако от нее зависит настроение экономки, единственного близкого мне человека, пускай она лишь выполняет свою работу. А дом действительно оживал. Становился уютнее, теплее. Он словно сбросил ледяную корочку и снова почувствовал жизнь внутри себя. И я не могла и не хотела что-то теперь менять.
Я ждала Воскресенского каждый день. И нет, не потому, что желала с ним увидеться, а чтобы… Я хотела для себя самой показать, что он такой же. До одури хотела себе доказать, что люди не меняются, а он всего-то человек.
Люди не меняются.
Люди не признают свои страшные ошибки.
Люди не меняются, слышишь Вика?
Но я упрямо в голове вертела сценарии, где он все же поменялся, а потом ругала себя и заставляла вспоминать то, как мы познакомились. То, как он меня обманул. То…
Но вспоминалось и другое. Как он волновался за меня и неодетым, чтобы не терять время, повез меня в клинику. Как защищал. Как искал, как…
Люди не меняются, Вика. Люди только притворяются и делают больно.
Я кивала своим мыслям, а потом снова ждала. Не знаю, зачем, не знаю, для чего. И тихо, понемногу, собирала вещи. Я не возьму с собой много, просто не хочу тащить в новую жизнь осколки старой. И не потому, что боюсь, а потому, что я обязательно поранюсь. Сама сделаю себе больно.
В самый важный день, когда пути назад уже не было, я заметила в своей комнате стопку документов.
Белая бумага, четкие строчки, чья-то судьба на ней…
Те самые договора, которые я подписала, еще один с подписью Воскресенского под словами, что он не имеет претензий и аннулирует соглашение в одностороннем порядке. И дарственная на дом.
Я забыла как дышать. Стояла пару секунд и вдыхала кислород через рот.
«Люди не меняются», — упрямо повторял мой внутренний голос.
А я уже не хотела ему верить. Боже, я теперь ничему и никому не хотела верить. Я хотела знать правду.
Мне дали выбор, мне дали ту самую счастливую жизнь, о которой я так мечтала. Мне дали, понимаете? Оторвали от себя, переступили через себя, чтобы дать и не требовать ничего взамен.
Я выскочила из своей комнаты и побежала искать Елизавету Андреевну. В коридоре чуть ли не налетела на рабочих в заляпанной краской форме.
— Извините, — пробормотала я и пошла дальше, сделав себе мысленную заметку спросить про них у экономки и моей надзирательницы.
Елизавета Андреевна нашлась в холле. Она разговаривала по телефону. Судя по тону и фразам, с Воскресенским.
Не став церемониться и ждать, пока они завершат беседу, попросила женщину, уже заметившую меня:
— Пригласите, пожалуйста, его. Нам очень надо поговорить. Или где он остановился? Я сама поеду.
Я не называла его имя. Не знаю, почему. Словно оно может обжечь. Или разрушить то хрупкое ощущение, что возникло.
Удивленно на меня посмотрев, Елизавета Андреевна передала мои слова, а затем, завершив вызов, с беспокойством спросила: