Страница 31 из 36
— Был поздний август. Екатерина Владимировна, мать Дмитрия Сергеевича, собралась в столицу, к мужу… — она перевела дыхание и продолжила: — Катенька уже почти на сносях — в сентябре девочку ожидали, потому ехали они на поезде. Думали, она здесь будет рожать, только планы поменялись у Сергея Сергеевича, и он вызывал к себе семью срочно. Но…
— Они попали в ловушку, да? — вышло тихо, почти неслышно.
— Самые страшные звери не львы, слоны и акулы, а люди. Это был удар в спину. За день до приезда Катеньки Сергея Сергеевича арестовали, а в вокзале новоприбывших ожидала вовсе не его машина, а люди Калининых. Борис — настоящая тварь, потому что… Кате же нельзя волноваться, а он…
У меня просто не было слов. Я могла только молчать и слушать историю, которая потрясала своей жестокостью.
— Ей никто не вызвал врача, и ребенок родился мертвым. Сергей Сергеевич отписал все свою недвижимость и акции Калинину, а Катя с сыном при помощи одного замечательного человека сбежали. Боже… До сих пор больно. Я когда их потом увидела… До сих пор не могу забыть ее глаза, когда вместе хоронили Лялечку.
Что-то теплое капнуло мне на ладонь. Раз. Второй. Третий. Я коснулась щеки — слезы.
— А шрамы у Димы?.. — хрипло спросила.
— Он, пытаясь защитить мать, укусил одного из ублюдков, — Елизавета Андреевна украдкой вытерла глаза платком, который извлекла из кармана платья. — А для ублюдков что женщина, что дети ничего не значат, для них существуют только деньги.
А в мире существует справедливость. Я верю, что они все поплатились за свое преступление. Разве можно есть хлеб, испачканный кровью? Спать в доме, зная, что он построен на костях? Если Калинины получили все сполна, то их приспешники тоже.
Я больше не жалела Настю. Для ее семьи у меня теперь имелось только презрение.
И я, и Елизавета Андреевна не дотронулись до еды и не собирались, потому я помогла женщине убрать все, и убежала на работу. Не хотелось думать. Не сейчас, когда в голове такой бардак.
«У меня есть право на месть» — слова Воскресенско причиняют боль. А должен ли он был отступиться от своего плана?.. Достойны ли те, кто разрушили жизнь целой семьи и убили ребенка, прощения?
Кто вообще тогда достоин прощения?..
Глава 27. Распутье
— Поздравляю, вы беременны, — звучит тихое, почти равнодушное от врача.
И меня пробирает до самых костей, до дна, до того состояния, когда мир вокруг рушится, а у тебя нет константы, кроме той, что ещё даже форму не обрела, но уже имеет значимый вес.
— Скажите… — мой голос дрожит, — а ошибок быть не может? Может, мы перепроверим и… Женщина подняла на меня взгляд и посмотрела из-под толстых стекол очков:
— Нет, ошибок быть не может, — сказала как отрезала. Хотя… так и есть. Она, словно мойра, отрезала мою нить и переплела с другой нитью.
Перед глазами, как кадры из фильма, мысли о том, как это случилось и к чему должно привести в итоге. Но я будто ослепла — не вижу никакой картинки будущего.
Во мне ребенок Воскресенского…
И нет, это не ошибка или моя чудовищная мысль, что не принимаю кроху, это неоспоримый факт. По контракту это его малыш. Не мой.
Господи… Что делать?
— Виктория? — вывела из оцепенения доктор. — Так вас записать на аборт?
— Аборт? — выдохнула я испуганно и растеряно. В голове мысли мельтешили тысячи мыслей, которые неприкаянными душами перебегали то туда, то сюда, не имея возможности остановиться.
— Да, медикаментозный, — поправив очки, кивнула врач. — Если не хотите рожать, то пока не поздно мы вам назначим…
— Нет, нет, не надо! Я хочу оставить ребёнка.
— Тогда вот предписания, а еще вам необходимо встать на учет… — она протянула тонкий лист бумаги с выведенными на ней инструкциями, который я взяла трясущимися пальцами, что не ускользнуло от взгляда женщины. — С вами всё в порядке? Голова не кружится?
Сглотнула только и думая о том, что делать. Я не готова сейчас вернуться к Воскресенскому. Не готова становится птицей, запертой в его золотой клетке. Но и не готова раз и навсегда поставить точку в наших отношениях и сделать аборт. Последнее во мне вызвало такой ужас, что я сразу же отмела этот вариант подальше.
— Я в порядке, — прошептала в ответ, поднялась со стула на негнущиеся ноги и тут же обернулась, чтобы уточнить: — Скажите, а эти приемы, они ведь анонимные?
— Конечно, наша клиника сохраняет инкогнито всех клиентов.
— И я могу какое-то время наблюдаться у вас? Ведь не обязательно вставать на учёт сразу?
Врач нахмурилась, но это единственное, что говорило о её эмоциях. Гинеколог, как и все люди вокруг, эмоционально закрывались от меня, словно я… какая-то другая. Лишь Счастье был искренним всегда.
— Да, вы можете не вставать на учёт, но если вам нужны пособия с места работы, рекомендую сделать это до срока в двадцать недель.
Я поспешно качнула головой. Пока ничего не требуется.
— И еще: вы можете наблюдаться у нас даже всю беременность. Анонимность со своей стороны мы гарантируем.
Выходила из клиники с тяжелым сердцем. Я снова потеряла ориентир. Еще несколько часов я знала, что хочу от жизни, куда мне надо двигаться, чтобы достичь целей, а сейчас… Вокруг меня будто лабиринт, но теперь от моего решения зависит не только моя судьба, но и судьба маленького человечка. Куда мне повернуть, чтобы потом не пожалеть о решении?
Лишь одно я понимала точно: никто не должен узнать о моем положении. Я буду скрывать как могу, пока не придумаю решение. Когда становится виден живот? На третьем-четвертом месяце? Значит, у меня столько времени, чтобы найти выход из сложившейся ситуации.
Сжала лямку сумочки, вздохнула и направилась по ступенькам вниз. День сегодня был чудесный, и мне захотелось немного прогуляться и подумать. Принять тот факт, что отныне моя жизнь перевернется вверх дном, предоставив Воскресенскому рычаг давления. И еще то, что теперь я не буду одна, у меня появится малыш. Семья.
А потом гуляя между магазинов с детскими вещами, я вспомнила про обручальное кольцо на тумбочке и… У меня есть запасной выход. Его предложение. Ведь мое «да» сразу аннулирует все подписанные контракты, разве нет?..
Два месяца спустя
Впервые за долгое время просыпаться по утрам было не в тягость. Я начала с улыбкой открывать глаза, позабыв обо всех ошибках прошлого, обо всех трагедиях и несправедливости. Перестала думать о том, чего хотят другие. О том, что должна кому-то. О том, чтобы играть по чьим-то правилам. Я перестала сама себя варить в мыслях, отравляющих моё существование.
Я стала свободной!
Да, так себе свобода в условиях действующего контракта Воскресенского, но лучше синица в руках, чем журавль в небе.
Проснувшись этим утром, я не торопилась вылезать из своей постели, стараясь оттянуть минуты до стука в дверь Елизаветы Андреевны, экономки Дмитрия. Женщина была очень пунктуальной, и делала всё в точности по инструкциям, даже манерой своего поведения напоминая мне о существовании английских дворецких. С ней не перекинуться лишний раз и парой слов. Всегда такая отчуждённая и неприступная, как сирийская крепость Крак-де-Шевалье, которую никто так и не смог покорить.
Стоило только об этом подумать, как раздался тот самый стук.
— Виктория, время подъёма, — прозвучало с той стороны двери.
Улыбнулась.
— Доброе утро, Елизавета Андреевна, — громко поздоровалась я и выбралась из постели.
Женщина не ответила, да и знала я уже, что она направилась на кухню сервировать стол для моего очень правильного английского завтрака.
Умывшись и приведя себя в должный сотруднику цветочного магазина вид, я вышла из спальни, привычно бросив взгляд на фото в рамке, стоящем на комоде у двери.