Страница 91 из 141
-- Не кручинься, Андрей. Умирает только тот, кто не успел стать бессмертным. А он успел: Бог дал ему время.
Произнеся эти слова, он почувствовал внутреннее озарение: воистину все в этом мире зависит от времени, которое дает созреть всему. Если есть достаточно времени, то человеческую грязь внутри себя можно преобразовать в дух и тогда незачем бояться смерти; если же времени не хватило, тогда все пропало...
"Боже мой, -- мысленно взмолился Иисус, -- Боже мой, дай мне время... Теперь только об одном прошу Тебя: дай мне время..."
Он чувствовал внутри себя еще слишком много грязи, чувствовал себя еще слишком человеком: он был еще подвластен гневу, страху, ревности. Он вспомнил о Магдалине, и взгляд его затуманился. А еще вчера вечером, когда он тайком поглядывал на Марию, сестру Лазаря...
Иисус покраснел, ему стало стыдно, и он тут же принял решение:
"Уйду из этого города, час моего убиения еще не пришел, я еще не готов... Боже мой, -- снова мысленно взмолился он, -- дай мне время. Время, и ничего больше..."
Он кивнул ученикам и сказал:
-- Возвращаемся в Галилею, товарищи. Во имя Бога!
Словно уставшие и изголодавшиеся кони, которые возвращаются к желанным Яслям, спешили теперь ученики к Геннисаретскому озеру. Впереди снова, как всегда, бодро насвистывая, шагал рыжебородый Иуда. Впервые за многие годы на душе у него было так радостно. Суровость Учителя, его лицо и голос теперь, после возвращения из пустыни, были очень по сердцу Иуде.
"Он убил Крестителя, -- все время мысленно повторял рыжебородый. -- Он вобрал его в себя, агнец и лев соединились, стали единым целым. Может, и вправду Мессия есть агнец и лев, как прадавние чудища?" - Он шагал впереди, насвистывая, и все ожидал.
"Нет, не может этого быть. В одну из этих ночей по пути к озеру он отверзнет уста, заговорит и откроет нам тайну: что делал в пустыне, видел ли Бога Израиля, говорил ли с Ним. Вот тогда я и приму решение".
Прошла первая ночь. Иисус молча смотрел на звезды, а вокруг него спали усталые ученики, и только голубые глаза Иуды искрились в темноте: оба они бодрствовали друг против друга, не проронив ни слова.
На рассвете они снова отправились в путь, оставили позади камни Иудеи и вступили на белые земли Самарии. Одиноко стоял колодец Иакова, поблизости не было ни одной женщины, которая набрала бы воды и дала им напиться. Спешно миновали они вероотступническую землю, и вот уже впереди показались желанные горы укрытый снегами Хермон, ласковый Табор, святой Кармил.
День потускнел. Онп улеглись под густоветвистым кедром, и смотрели, как исчезает солнце, а Иоанн читал вечернюю молитву.
"Отвори нам врата Твои, Господи! День клонится к закату, солнце садится, солнце исчезает. Мы пришли ко вратам Твоим, Господи, отвори нам. Вечный, мы молим Тебя: "прости нас, Вечный, мы молим Тебя: помилуй нас. Вечный, спаси нас!"
Воздух был темно-голубым, небо уже утратило солнце, но еще не обрело звезды и, лишенное убранства, склонилось над землей. В этом неопределенном полумраке белели упершиеся в землю изящные, с длинными пальцами руки Иисуса. Вечерняя молитва все еще звучала и творила внутри него. Он слышал, как руки людские в страхе и отчаянии стучались во врата Господни, но врата не отворялись. Люди все стучали и кричали. Что кричали они?
Пытаясь разобрать голоса, он закрыл глаза. Дневные птицы уже возвратились в свои гнезда, ночные еще не проснулись, людские селения были далеко -- сюда не долетал ни человеческий крик, ни собачий лай, а ученики его шептали вечернюю молитву, но были уже сонны, и святые слова беззвучно канули внутри них. Иисус же слышал, как внутри него стучатся во врата Господни -- в сердце его. Стучатся в его горячее человеческое сердце и кричат:
-- Отвори нам! Отвори! Спаси нас!
Грудь Иисуса вздымалась, словно и сам он стучался, умоляя сердце свое раскрыться. И среди этой внутренней борьбы, когда ему казалось, будто он пребывает в полном одиночестве, он вдруг почувствовал, что кто-то смотрит на него сзади. Он обернулся. Холодно горящие глаза Иуды впились в него. Ужас объял Иисуса. Неукротимым гордым зверем был этот рыжебородый. Из всех учеников он был самым близким и самым далеким. Казалось, никому другому не должен он был давать объяснений -- только одному Иуде. Он протянул вперед правую руку:
-- Взгляни, брат Иуда. Что у меня в руке?
Рыжебородый вытянул шею, пытаясь разглядеть в полумраке.
-- Ничего, -- ответил он. -- Ничего не вижу.
-- Сейчас увидишь, -- сказал Иисус и улыбнулся.
-- Царство Небесное, -- сказал Андрей.
- Зерно, -- сказал Иоанн. -- Помнить, Учитель, что сказал ты, когда впервые открыл уста и заговорил перед нами у озера? "Вышел сеятель сеять семя свое..."
-- А ты что скажешь, Петр? -- спросил Иисус.
-- Что тут сказать, Учитель? Если спросить глаза, ничего. Если спросить сердце -- все. Между этими двумя пределами колеблются мысли мои.
-- А ты, Иаков?
-- Ничего. Извини, Учитель, но у тебя в руке ничего нет.
-- Смотрите! -- воскликнул Иисус и рывком поднял руку вверх.
Рука поднялась и столь же стремительно опустилась вниз, приведя учеников в ужас. Иуда побагровел от радости, все лицо его сияло. Он схватил руку Иисуса и поцеловал ее.
-- Учитель, я видел! Видел! В руке твоей секира Крестителя! --воскликнул Иуда и тут же разозлился сам на себя за то, что не смог скрыть радости. Он отпрянул и прислонился к стволу кедра.
И тогда раздался спокойный, суровый голос Учителя:
-- Он принес ее мне и оставил у корней сгнившего древа. Для того он и был рожден, чтобы принести ее мне. Ничего больше он не мог. Я пришел, нагнулся и взял секиру. Для того я и был рожден. А теперь начинается исполнение моего долга -- повергнуть наземь гнилое древо... Мня себя женихом, я держал во длани моей расцветшую ветвь миндаля, но я был дровосеком. Помните, как мы ходили всюду по Галнлее и возглашали, танцуя:
"Земля прекрасна, земля и небо суть одно, ныне расцветет Рай и мы вступим в него!" Это был сон, товарищи, теперь же мы проснулись.
-- Стало быть, нет Царства Небесного? -- испуганно воскликнул Петр.
-- Есть, Петр, есть, но пребывает оно внутри нас. Внутри нас -- Царство Небесное, а вокруг нас -- Царство Лукавого. Два эти царства воюют друг с другом. Война! Война! Первый наш долг -- повергнуть долу этой секирой Сатану.