Страница 51 из 141
Почтенная Саломея величественно поднялась.
-- Добро пожаловать к нам, дорогая Мария! Заходи. Мария опустила платок до самых глаз, нагнулась, потупив взгляд, прошла через двор, схватила свою старую подругу за руку и заплакала.
-- Грех великий лить слезы, дитя мое, -- сказала почтенная Саломея, усадив Марию рядом с собой на кущетку. -- Твой сын пребывает ныне под кровом Божьим, и ничто не угрожает ему.
-- Тяжело горе материнское, госпожа Саломея, - ответила со вздохом Мария. -- Единственного сына послал мне Бог, да и то обреченного.
Эти скорбные слова услышал почтенный Зеведей. Он был совсем не плохим человеком, если только дело не касалось его интересов, и потому спустился с помоста, чтобы утешить Марию.
-- Это по молодости, -- сказал Зеведей. -- Это по молодости, не горюй -- пройдет. Она как вино -- молодость благословенная, но мы скоро трезвеем и, уже не брыкаясь, подставляем шею под ярмо. Твой сын тоже протрезвится, Мария. Да и мой сын, который сейчас рядом с тобой, тоже, слава Богу, мало-помалу приходит в чувство.
Иоанн покраснел, но не проронил ни слова и вошел в дом, чтобы поднести гостье прохладной воды и медовых смокв. Усевшись рядом и прильнув друг к дружке головами, женщины повели тихую беседу о богоодержимом сыне. Разговаривали они шепотом, чтобы мужчины не слышали и, встряв в разговор, не потревожили того глубокого наслаждения, которое приносит женщинам страдание.
-- Твой сын, госпожа Саломея, говорит, будто мой все молится и молится, мозоли выступили от покаяний на руках и ногах его, он не принимает пищи, совсем зачах, в воздухе ему стали мерещиться крылья, будто уже и от воды он отказался, желая узреть ангелов... И до чего только доведет его эта напасть, госпожа Саломея? Дядя его -- раввин, исцеливший стольких бесноватых, сына моего исцелить не в силах... И за что только Бог проклял меня, госпожа Саломея, чем я перед Ним провинилась?
Мария опустила голову на колени старой подруге и зарыдала.
Иоанн поднес воды в медной чаше и ветку смоковницы с несколькими плодами.
-- Не плачь, госпожа, -- сказал он, положив смоквы у ног Марии. --Святое сияние озаряет лик твоего сына. Не всем дано зреть это сияние, но однажды ночью я видел, как оно касается его лица, гложет его, и страх обьял меня. А старец Аввакум каждую ночь видел во сне, что покойный настоятель держит твоего сына за руку, водит его из кельи в келью и указывает на него перстом. Молчит, улыбается и указывает на него перстом. Страх объял старца Аввакума, он вскочил на ноги, разбудил монахов, и все вместе стали они истолковывать сновидение. Что желал сказать им настоятель? Почему он указывал с улыбкой на новоприбывшего гостя? А третьего дня, когда я покинул обитель, пришло озарение Божье и сновидение уразумели: мы должны поставить его настоятелем -- вот что велел нам покойный, -- поставить его настоятелем... И сразу же монахи направились все вместе к твоему сыну, пали ему в ноги, ибо такова была воля Божья, и воззвали к нему, дабы стал он настоятелем обители. Но сын твой отказался. "Нет! Нет! -- воскликнул он. --Не таков мой путь, не по мне эта честь, и потому уйду я отселе!" Когда я покидал обитель, а было это в полдень, то слышал, как он громко отказывался, монахи же грозились запереть его в келье, приставить к двери охрану и тем самым воспрепятствовать его уходу.
-- Радуйся, Мария! -- сказала почтенная Саломея, и ее старческое лицо просияло. -- Ты счастливая мать: Бог дыханием своим коснулся чрева твоего, а ты о том и не ведаешь!
Но при этих словах боговозлюбленная только безутешно покачала головой.
-- Не хочу я, чтобы сын мой стал святым, -- чуть слышно сказала она. --Хочу, чтобы он был человеком, как все. Хочу, чтобы он женился и подарил мне внуков, ибо это и есть путь Божий.
-- Это путь человеческий, -- тихо, словно стыдясь, возразил Иоанн. --Путь Божий иной -- тот, на который вступил твой сын, госпожа.
Из виноградников послышались голоса и смех, и во двор вошли двое возбужденных молоденьких работников, таскавших корзины.
-- Дурные вести, хозяин! -- крикнули они и захохотали. -- В Магдале переполох, люди с камнями в руках ловят свою чаровницу, чтобы прикончить ее!
-- Какую еще чаровницу? -- воскликнули давильщики, прервав пляску. --Магдалину, что ли?
-- Магдалину, будь она неладна! Два погонщика проходили мимо и рассказали нам, как было дело. Вчера, в субботу, нагрянул в Магдалу из Назарета, сея вокруг страх и ужас, предводитель разбойников Варавва...
-- Его только не хватало, пропади он пропадом! -- яростно прохрипел почтенный Зеведей. -- Эта наглая зилотская морда вознамерилась, видите ли, спасти Израиль! Чтоб он сгинул, негодяй! Ну, так что?
-- Так вот, вчера проходил он мимо дома Магдалины и увидел, что во дворе у нее полно народу: эта безбожница трудилась даже в святую субботу. Тут и пошло светопреставление! Варавва,. недолго думая, выхватывает из-за пазухи нож, купцы тоже хватаются за оружие, сбегаются соседи -- словом, начинается свалка. Двух наших ранили, купцы вскочили на верблюдов и давай уносить ноги, а Варавва высадил дверь, чтобы прирезать красотку, да только где она; Магдалина! Упорхнула пташка -- выскочила тайком через другую дверь! Все село принялось было ловить ее, но тут наступила ночь -- разве ее поймаешь? А как только Бог послал на землю день, люди снова собрались отовсюду, отправились на поиски и напали на след, -- говорят, распознали на песке отпечатки ее ног, ведущие в сторону Капернаума!
-- Устроим ей достойный прием, ребята! -- воскликнул Филипп, облизывая свои обвислые козлиные губы. -- Ее одной недостает для Рая -- Евы, мы о ней совсем позабыли! Добро пожаловать к нам!
-- Вода не перестает вращать жернова этой благословенной даже в субботу! -- сказал добряк Нафанаил, пряча под усами лукавую усмешку.
Ему вспомнилось, как однажды вечером накануне субботы он искупался, побрился, надел чистые одежды и пришло ему после купели Искушение, взяло его за руку и отправились они в Магдалу. Отправились они в Магдалу, прямо к дому Магдалины -- будь она благословенна! Была зима, мельница ее стояла без работы, и только Нафанаил один-одинешенек продолжал молоть в продолжение всей субботы... Нафанаил довольно усмехнулся. Говорят, что это великий грех. Да, конечно, это великий грех, но Бог -- на Него наши упования -- Бог прощает. Тихий, бедный и удрученный Нафанаил всю свою жизнь просидел бобылем у прилавка на углу сельской улицы, мастеря башмаки для поселян и грубые сандалии для чабанов... Разве это была жизнь? И потому он тоже как-то раз гульнул, один только раз в своей жизни он тоже порадовался, как следует, человеческой радостью, хоть это и было в субботу, но Бог, как было уже сказано, понимает эти вещи и прощает...