Страница 109 из 141
Рано утром в субботу паломники из отдаленных велений - хозяева из Тивериады, рыбаки из Геннисарета, пастухи с гор -- отправили послушать нового пророка: что он скажет им о Рае и аде, об обездоленных людях и о милосердии Божьем. В тот день ярко сияло солнце, и паломникам захотелось взять Иисуса с собой, в покрытые зеленью горы, и слушать его там, усевшись на пригретой солнцем сочной травке, пока не смежит им очи на весенней лужайке сладкая дрема. И вот они собрались на улице у запертых ворот и стали звать Учителя.
-- Слышишь, сестра моя Магдалина? Люди пришли за мной, -- сказал Иисус. Но Магдалина впала в забытье, продолжая смотреть в глаза Учителю. Ничего из того, что говорил он ей все это время, не доходило до ее сознания, и только голос его радовал ее, голос его говорил ей все: она ведь не была мужчиной и потому не нуждалась в словах. Как-то она сказала: "Зачем ты говоришь мне о грядущей жизни, Учитель? Мы не мужчины, которым нужна иная, грядущая жизнь. Мы. -- женщины, и потому миг, проведенный. вместе с любимым, -- наш вечный Рай, а миг, проведенный вдали от любимого, -- наш вечный ад. Мы, женщины, живем вечностью здесь, на земле!
-- Сестра моя .Магдалина, люди пришли за мной, -- повторил Иисус. -- Я должен идти'.
Он встал и открыл ворота. Вся улица была полна нетерпеливо ожидающих глаз, зовущих уст, больные со стоном простирали к нему руки... Магдалина вышла со двора и зажала рот рукой, чтобы не закричать: "Народ -- зверь, кровожадный зверь, который отнимет его у меня и сожрет..." -- прошептала она, видя, как Иисус спокойно идет впереди, а следом за ним движется рокочущая толпа...
Неторопливо ступая широким шаток, Иисус направлялся к возвышавшейся над озером горе, где когда-то раскрыл он толпе объятия и возгласил: "Любовь! Любовь!" Но от того дня до дня нынешнего разум его ожесточился, пустыня сделала сердце его суровым, и он до сих пор ощущал на устах своих пылающие раскаленными углями уста Крестителя. Внутри него вспыхивали и угасали пророчества, раздавались божественные, нечеловеческие возгласы, пред очами же его три дщери Божьи -- Чума, Безумие и Пламя, разрывая небеса, нисходили на землю.
Когда он взошел на вершину холма и отверз уста, желая произнести речь, древний пророк встрепенулся внутри него и стал вещать:
-- "С ревом приближается рать с края света, рать грозная и стремительная. Никто из воинов не плетется усталый, никто не спит, никто не дремлет. Нет ни одногопояса ослабленного, ни одного ремня на сандалии разорванного. Остры стрелы, натянуты луки. Копыта коней - камни твердые, вихрем вращаются колеса колесниц. Львицей рыкает рать и повергает в ужас : вонзает она зубы в того, кто попадается ей, и никто не в силах спасти несчастного.
"Что это за рать?" -- вопрошаете вы, о люди глухие, слепые, неразумные? 'Рать божья, злополучные! -- ответил Иисус, простирая дуку к небу. -- Издали воителя Божьй кажутся ангелами, но вблизи -- языками пламени. За ангелов принял их и я летом, стоя на этом же камне, на котором стою ныне, за ангелов, и потому возглашал я: "Любовь! Любовь!" А теперь Бог пустыни открыл мне глаза, и увидел я: это языки пламени! "Терпение мое кончилось, и потому я спускаюсь долу!" -- восклицает Бог! Плач стоит в Иерусалиме и в Риме. плач стоит над горами И могилами: земля оплакивает чад своих. Ангелы спускаются на выжженную землю н с горяими светильниками в руках ищут то место, где стоял Рим, и то место, где стояч Иерусалим. Они мнут пепел в перстах своих, нюхают его. "Здесь стоял Рим:.. Здесь стоял Иерусалим..." -- говорят ангелыи пускают пепел по ветру.
-- Неужели нет спасения? -- воскликнула молодая мать, крепче прижимая к груди младенца. -- Не о себе я пекусь, но о сыне моем.
-- Есть спасение! -- ответил ей Иисус. --Дри каждом мировом потопе Бог сооружает Ковчег, внутри которого помещает начатки грядущего мира. Ключ от Ковчега в руке моей!
-- Кто те, что спасутся, дабы положить начало грядущему миру? Кого ты спасешь? Есть ли у нас еще время? -- воскликнул старик с трясущейся нижней челюстью.
-- Вселенная проходит передо мною, а я произвожу отбор: по одну сторону -- те, кто переусердствовал в чревоугодии, питии да прелюбодеянии, по другую -- голодные и униженные всего мира. Я выбираю их -- голодных и униженных. Они суть камни, из которых воздвигну я Новый Иерусалим.
-- Новый Иерусалим?! -- воскликнули люди, и глаза у всех заблестели.
-- Да, Новый Иерусалим. Я и сам того не знал, Бог доверил мне эту тайну в пустыне. Только после огня приходит Любовь. Сначала этот мир обратится в пепел, а затем уже Бог взрастит новый виноград. Нет удобрения лучше пепла.
-- Нет удобрения лучше пепла! -- словно эхо, откликнулся радостно хриплый голос.
Иисус удивленно обернулся. Голос этот был словно его собственный, но только более хриплый и более радостный. Он увидел у себя за спиной Иуду и вздрогнул. .Лицо Иуды сияло, словно грядуще пламя уже низвергалось сверху и полыхало вокруг.Иуда бросился к Иисусу и схватил его за руку--Учитель, --прошептал Иуда с неожиданно появившейся в голосе нежностью. -- Учитель мой...
Никогда в жизни своей Иуде не приходилось говорить с человеком так нежно. Он смутился, опустил голову и сделал вид, будто хочет спросить о чем-то, но о чем, сам того не знал. На глаза ему попался крохотный ранний анемон, и он сорвал его.
Вечером, когда Иисус возвратился в дом и снова уселся на своей скамье у очага, устремив взгляд на огонь, он вдруг почувствовал внутри себя Бога, который спешил, не в силах больше ждать. Печаль, отчаяние и стыд овладели им. Сегодня он снова произнес речь, зажег пламя над головами людей. Простодушные рыбаки и крестьяне на мгновение испугались, но затем снова пришли в себя, успокоились, все эти ужасы показались им сказкой, а кое-кто даже уснул на теплой травке, убаюканный, его голосом.
Взволнованный Иисус молча смотрел на огонь. Магдалина стояла в углу, глядела на него и хотела заговорить, но не решалась: иной раз женское слово приносит мужчине наслаждение, а иной -- вызывает у него гнев. Магдалина знала это и потому молчала.
Было тихо. В доме пахло рыбой и розмарином. Окно во двор было открыто, где-то поблизости, должно быть, расцвела мушмула: ночной ветерок доносил ее сладостный, приятный запах.