Страница 4 из 9
– Не бойтесь, – я усмехнулся. – На машине ездить гораздо опаснее. И, кроме того, взгляните на вещи с другой стороны. Тринадцатое число сегодня во всем мире, даже на Южном полюсе. Если все начнут бояться, Земля остановится.
– Интересная теория.
Щелкнуло и загудело слева.
– А вы интересная женщина. Сейчас мало кто задумывается над такими суевериями.
– Сейчас на самом деле все потеряло значение. Во главе другие приоритеты, лишь бы просто живым остаться. Но я помню случай из детства, из тех времен, когда билеты на самолет было не в любой день легко достать. Один папин знакомый куда-то сильно спешил, сидел в аэропорту перед рейсом и ждал, когда освободится бронь. Дождался – там был только тринадцатый ряд. Он отказался от билета и никуда не полетел. Смешно?
– Именно что смешно. В каждом самолете есть тринадцатый ряд и каждый раз в нем кто-то летит. Вот у нас сегодня – целых шесть человек. Если что-то случится с ними, то случится и с нами. Но с нами ничего не случится, значит и они долетят без проблем.
– Если все подряд не сломают ноги, спускаясь по трапу, – возразила женщина, бросив через меня недобрый взгляд на бывшую учительницу.
Видимо, та успела ее чему-то поучить до моего появления.
– Ваша теория еще интереснее, – я усмехнулся. – Но мы с вами не все, мы пойдем по другому трапу.
– Договорились, – она серьезно кивнула. – По другому, так по другому.
Справа уже не гудело, а позванивало. Двигатель прогрелся, Пратт вместе с Уитни знали свое дело.
– На самом деле, если на то пошло… В каком ряду мы с вами сидим?
– Если честно, не знаю. А в каком?
– В двадцать первом, – ответил я, не задумываясь, почему женщина с красивыми ногами не знает своего ряда.
– И что это меняет?
– Все.
Женщина смотрела непонимающе.
– «Двадцать одно» – счастливое очко. «Тринадцать» им гасится. Минус с плюсом обращаются в ноль.
–…Возьмите вкусняшку!
В проходе стояла бортпроводница и, маслясь улыбкой, держала перед пенсионеркой поднос с конфетами. Я потянулся, захватил целую горсть и молниеносно отдернул руку. В ответ раздались такие звуки, что промедли я долю секунды – и острые ноготки, покрытые бесцветным лаком, впились бы в меня.
Соседка восхищенно покачала головой:
– Ловко. Вашей быстроте позавидуют десять кошек.
– Быстрота спасает жизнь. Держите.
Я раскрыл ладонь, она взяла леденец в зеленой обертке.
– Почему эта Раушания вас так ненавидит?
– Какая Рушания?
– Да серенькая сикушка в малиновом, которая на вас зашипела.
– А откуда вы взяли, что она Раушания? А не Чулпан или… Эндже. Хотя она такая же Энже, как я Арчибальд.
– «Же» понятно. А «эМ» причем?
– Не «МЖ», а «Эн-Дже». То есть «жемчужина».
– А это по-каковски?
– По-татарски. Мы летим казанским бортом, тут все татаре.
Двигатели рокотали одинаково ровным гулом.
Самолет тронулся.
Планер жалобно заскрипел.
Каждый кусок дюраля, каждый винтик, каждая заклепочка жаловалась, что им до смерти надоело болтаться в небе и хочется больше не покидать землю, пойти на переплавку и возродиться в чем-то более спокойном – хоть в пивных жестянках. Впрочем, я никогда не интересовался, льют ли пиво в емкости из вторичного алюминия.
– А вы что – знаете татарский?
– Откуда мне знать, я не татарин. Но некоторые имена известны. Так почему эта маленькая злючка – Рушания?
– Потому что так написано на бейдже, который прицеплен ей на грудь. Почему вы не прочитали?
– Потому что я на ее грудь не смотрел.
– А на мою смотрели.
От женщины не укрывался ни один взгляд.
Это казалось даже забавным.
Нам предстояли всего пять минут предполетных разговоров и от силы десять послеполетных, разделенные четырьмя часами сна.
Мы не имели потребности знакомиться, друг для друга оставались безымянными.
Между нами не существовало словесных границ, устанавливаемых знанием или перспективами.
Я мог отвечать как угодно и ответил то, что думал:
– Потому что у вас есть грудь, а у нее – нет.
Треща и раскачиваясь, «Боинг» доехал до края перрона, свернул на рулежную дорожку.
– Но она не виновата в том, что у нее слишком маленький бюст.
– Как и я в том, что люблю женщин, у которых бюст не слишком маленький.
Говорить можно было все.
– А лучше – совсем не маленький. Как у вас.
Соседка прожевала конфету, я протянул следующую.
– С вами ясно, – она кивнула, разворачивая хрустящий фантик – Но почему она так не любит вас?
– Я для нее чересчур хорош, вот она и бесится.
– Надо же…
Женщина посмотрела на меня непонятно.
– Для сорокашестилетнего женатого мужчины у вас очень незаниженная самооценка.
– А зачем занижать ее самому? – парировал я. – Для этого всегда найдутся желающие.
– Браво.
Она хлопнула в ладоши.
Отставная учительница встревоженно повернулась в нашу сторону.
– Мне нравится динамика нашего знакомства, – ало улыбнулась соседка.
– Мне тоже.
В иллюминаторе медленно ползла назад давно нестриженная трава, из которой торчали остатки конструкций непонятного назначения – самолет катился вдоль полосы к ее дальнему концу. Навстречу нам взлетел «Як-42», тоже в цветах «Татарстана»: местный авиаотряд давно прогулял последний «Ан-24».
– И, кстати, милая Рушана любит вас не больше, чем меня, – продолжил я. – Она ведь вам не предложила своих драгоценных… «вкусняшек».
– Именно что вкусняшек. Я, кстати, тоже не выношу это современное слово. А что касается «больше – не больше»… Меня вообще не любят женщины, кроме пары школьных подруг, но они не в счет.
Кажется, мы были чем-то схожи.
Вернее, соседка меня превзошла: я испытывал неприязнь лишь со стороны благовоспитанных кошелок, ее не любили все. Это говорило о том, что она – настоящая женщина.
Подобная моей жене, которую мужчины обожали, а женщины ненавидели.
– Никакие не любят. Ни старые, ни молодые, ни с большой грудью, ни с маленькой, ни с такой, как у меня. Но мне наплевать.
Легкость, с какой соседка говорила о своей внешности, завораживала. В словах не имелось намека на пошлое заигрывание – видимо, ей просто было легко говорить именно так.
– Извините, – она улыбнулась. – Меня понесло не знаю куда. Расслабилась.
– Извиняю, – я улыбнулся в ответ. – То есть незачем извиняться. Я расслабился не меньше вашего. Да и вообще мы взрослые люди и можем затронуть непионерские темы. Даже такую, как ваша несравненная грудь!
Последние слова я сказал нарочито громко, по-мальчишески желая позлить отставную сеятельницу неразумно вечного, Но та, похоже, уже не работала на прием, погруженная в мысли о предстоящем полете.
Задрожав всей вдрызг разболтанной тушей, наш «Боинг» тяжко остановился у выезда на полосу. Теперь там кто-то садился. Сквозь плотный рокот наших турбин я услышал гром реверса, но самолет не распознал: в иллюминаторах он показался слишком далеко, расплылся маленьким силуэтом в мареве газовых струй.
– Относительно женской любови я скажу вам так…
Женщина нетерпеливо выглянула в иллюминатор; ей хотелось скорее покинуть землю.
Но диспетчер старта ждал кого-то еще: мы стояли на рулежке, грохоча двигателями и никуда не двигаясь.
–…Такую женщину, как вы, стоит не любить за одну только вашу футболку.
– А причем тут моя футболка?
Соседка живо обернулась ко мне. Холодный воздух еще не поступал, в салоне стало жарко; от нее сильно пахло чисто вымытым телом и слабо – хорошими духами.
– При том, что я представляю, сколько она стоит.
– И сколько же?
– Достаточно. Или я не прав?
– Правы. Но откуда вы поняли? На этой футболке снаружи нет ни одного лейбла.
– Это видно сразу, – ответил я. – Без лейблов и прочей ерунды.
– Впервые встречаю мужчину, который разбирается в одежде. Вот моему мужу все по барабану, он не отличит «Экко» от «Юничела».