Страница 88 из 114
Вот уж всё больше и больше красных фесок за русскими окопами. Там уже идёт не битва, не честный бой, а отвратительная бойня. Молча и с честью гибнут шипкинцы, только и стараясь в свои последние, в предсмертные минуты думать о том, чтобы как можно дороже досталась врагам каждая их жизнь...
Но что это? Какая это сила вдруг словно отшвырнула турок? Откуда кинулись на них с яростным, наводящим ужас «ура!» ещё русские?.. Уж не с неба ли они упали в кипящее месиво рукопашного боя?.. Велик Бог земли Русской! Он прибежище и сила Руси православной...
Истомлённые зноем, тащились по дороге, взбираясь на крутые скаты, с перекрёстка стрелки 4-й бригады. Сердце их замирало от ужаса при одной только мысли, что теперь происходит с их товарищами. Сердце замирало, разум мутился, но не хватало сил ускорить шаг под палящим зноем. Ещё накануне они совершили формированный переход. Люди — не птицы. Что бы ни было, а лететь они не смогут; тем более, когда уставшие ноги отказываются шагать. С воем и рыданиями валились изнемогающие солдаты на землю, стараясь хоть ползти вперёд, если не получалось идти; хоть ползком — да всё ближе к погибающим товарищам.
Топот лошадиных копыт по высохшей до твёрдости камня земле остановил отряд. Первой мыслью каждого было, что на Шипке всё кончено. Турки овладели горой Святого Николай и выслали вперёд черкесов на разведку. Судорожно схватились солдаты за ружья... Топот всё ближе. Густая пыль окутывает всадников... Вдруг вздох облегчения пронёсся по рядам.
— Слава Богу! Наши!..
Стрелки ясно услышали хорошо знакомое им казацкое гиканье...
Когда стал виден весь отряд, то прежде всех увидели на казацкой лошади мальчика в изодранной одежде и без шапки. Он бросил поводья и кричал, что только нашлось сил в его маленькой груди:
— Турки! Турки!..
Следом за ним, ведя в поводьях кто одну, кто две лошади, скакали казаки-коневоды.
— Садись! — орали они ещё издали. — Садись, кто в Бога верует!.. Турки к нашим врываются, врываются...
Стрелки поняли, что требуется от них. В одно мгновение ружья на погонных ремнях вскинуты были за спину. Ещё миг — кто сидел на крупе казацкой лошади, обхватив руками коневода, кто карабкался сам в седло, помогая товарищу примоститься позади себя. Казаки, у которых были посильнее лошади, сбросили стремена. Солдаты сейчас же воспользовались ими, как подножками. Уцепившись руками за всадника, одной ногой на весу, другой в стремя, по трое на одной лошади, нёсся отряд этот на помощь погибавшим товарищам.
Как гром небесный грянуло их «ура!», когда они бросились в самую гущу боя.
Турки, уже торжествовавшие победу, ничего подобного ожидать не могли. Они на мгновение растерялись. И этого мгновения достаточно оказалось, чтобы русские выбросили их за окопы. Теперь уже они перешли в наступление, тесня повсюду растерявшегося неприятеля. В натиске стрелков было что-то нечеловеческое, стихийное. Турки прогнаны были в отдалённые свои ложементы. Наступила тишина. Отдыхали измученные с обеих сторон бойцы. Но не долго длился этот отдых. Сулейман снова кинул свои таборы на русских.
А в это время из Габрова вслед за стрелками подоспели полки 14-й дивизии. Прямо с марша подошедшие первыми житомирцы и подольцы кинулись на турок. Их, кажется, нельзя было удержать, так велико было их боевое увлечение. Они с поразительной быстротой очутились на Тырсовой и штыками принялись выбивать турок из их ложементов. Между тем это был совершенно бесполезный подвиг. Шёл восьмой час вечера, и в темноте представлялось невозможным удержать за собой позиции, даже если бы они и были взяты.
В этот день все были герои...
Двенадцать часов без перерыва длился бой 12 августа. Уставшие герои за всё это время не пили и не ели. Только когда появились среди них прибежавшие из Габрова болгары и болгарки с водой и едой, смогли они утолить и жажду, и голод.
Как будто знаменуя все ужасы этого страшного дня, затмилась Луна на небе. Величественное явление природы началось в четверть двенадцатого ночи. Ясный дотоле диск ночной красавицы стал вдруг заволакиваться дымкой. Будто трауром по погибшим в этот день одевалось ночное светило. Ровно в полночь имело место полное затмение. Турки продолжали канонаду. Как костры, вспыхивали выстрелы их пушек. С далёкой выси укутанных в ночной мрак небес смотрела на землю, разливая огненно-кровавый отсвет, затмившаяся Луна.
XXI
НОЧЬ НА ЛЕСНОЙ ГОРЕ
огда на другой день Волынский полк подходил к Шипкинскому перевалу, то ещё издали слышался рёв турецких орудий. Турки не осмеливались теперь штурмовать русские позиции и громили их более чем из ста горных орудий.
Ничего подобного Рождественцев не только не слышал никогда, но даже не мог себе представить — чтобы в один общий рёв сливались разновременные пушечные выстрелы. Эхо в горах сходило с ума.
— Совсем как в аду! — тихо заметил Фирсов, впечатление качая головой.
— Да, да, Степан Иванович, как в аду! — не мог не согласиться Сергей. — И вот мы идём в этот ад!
— Ничего не поделаешь! — кивнул с тяжёлым вздохом солдатик. — Приказано — пойдёшь!..
По пути ротам то и дело встречались раненые. Редко можно было видеть кого-либо из них на ногах. Такие после перевязки сейчас же возвращались на позиции.
— Успеем ещё! Госпитали — для тяжёлых! — говорили они. — А мы — лёгкие! В силах ещё ружьё держать... Так надо постараться, всё равно умирать.
В габровский госпиталь уносили и увозили только таких, какие не могли сами передвигаться.
— Ребята! — услышал Рождественцев, когда его рота пропускала встретившийся транспорт с ранеными Житомирского полка. — Слышали? Нашего дивизионного убили!
Вся рота, все волынцы так и замерли...
Убили? Драгомирова убили... Второго Суворова... Что же теперь делать?
И вдруг встрепенулись под влиянием этой мысли все люди, охваченные общей печалью, что нет уже в живых их вождя — вождя, с которым они перешли Дунай, потеряв, сравнительно с последующими победами, очень немного товарищей.
Драгомирова нет! Убит!.. И все волынцы опрометью кинулись к шипкинским позициям.
К счастью для России, кумир её солдат был только ранен шальной турецкой пулей в ногу. Опасности для жизни рана не представляла, но всё-таки оставаться со своей дивизией Драгомиров более не мог. Командование дивизией перешло к генералу Петрушевскому.
С чувством величайшего облегчения вздохнули волынцы, когда узнали, что жив их дивизионный.
А турецкие пушки продолжали реветь.
Больше было людей на Шипке, больше к ночи было и жертв.
Однако теперь уже не турки бросались на русских, а уцелевшие брянцы, житомирцы, минцы ходили в атаки, подбираясь мало-помалу к турецким ложементам.
Много русских жизней унёс этот день.
Рассказывают, что когда один из генералов обходил позиции, то увидел за одним из передовых ложементов лежавших в разных позах солдат. Около них стоял — весь в крови, струившейся из ран, — одинокий офицер. Генералу показалось, что солдаты утомились и от усталости уснули. Были уже сумерки, потому произведённое лежавшими впечатление вполне понятно.
— Что это они у вас отдыхают? — спросил генерал у офицера, сделавшего ему под козырёк. — Спят?
— Да, ваше превосходительство! — последовал тихий ответ. — Спят... И никогда уже не проснутся...
Генерал понял, что перед ним погибшие.
— Тогда вы чего же здесь ждёте? — воскликнул в недоумении он.
— Своей очереди, ваше превосходительство, — совершенно спокойно ответил офицер.
После целого дня постоянных атак на турок русским всё-таки удалось сбить их с позиций. В особенности много вреда наносили русским турки, укрепившиеся на Лесной и Лысой горах. Против них в обход выслали ещё 12 августа батальон Житомирского полка и затем 13 августа роты стрелков 14-го батальона и три роты брянцев.