Страница 73 из 114
— Беда! Сносит! — зашептались солдаты. — Ишь ты какое волнение ветер поднял... Не выгрести!
— Знай помалкивай! Теперь мы люди решённые! — отвечали товарищи. — Одно слово — стрелки!
Сергей услышал тяжкий вздох возле себя. Его сосед Мягков тяжело задышал и тихо всхлипнул.
— Чего вы, Николя? — ласково спросил он солдата, чувствуя, что нужно как-нибудь ободрить его.
— По деревне взгрустнулось, Сергей Васильевич! — прошептал Мягков. — Поди, Сонька моя, жена-то, спит с Васюткой нашим и во сне не видит, что мы тут делаем... Жалко их стало...
Новый вздох, Мягков хотел сказать ещё что-то.
— Нишкни! — прошипел сзади него Савчук. — Дыхание затаи, не только язык. Не понимаешь, что ли, турки близко...
Лишь только прошли Адду и тронулись наперерез волнам, в темноте нарисовались чёрными пятнами надбрежные холмы правого берега. Там всё было тихо. Берег казался словно вымершим. А между тем нельзя было думать, чтобы турки не раскинули вдоль него по крайней мере цепи часовых. Разведки выяснили, что около устья Текир-дере есть турецкая караулка, откуда турки наблюдают за русским берегом. Там непременно должны быть часовые... Однако на турецком берегу всё ещё царило гробовое молчание.
На главном русле Дуная, лишь только вышла туда флотилия, сразу спутан был весь порядок. Течение здесь было так сильно, что только один случай мог донести понтоны до устья Текир-дере, куда они направлялись. Рулевые ничего не видели в темноте и правили наугад Нечего было и думать пристать всем разом; понтоны разбрелись по Дунаю и спешили только добраться до берега, а где — это теперь было уже всё равно.
Рождественцев чувствовал, как замирает его сердце по мере того, как понтон приближался к берегу. Привыкшие уже к темноте глаза различали впереди двигавшиеся тёмные пятна — передовые понтоны.
«О Господи, скорее бы! Поскорее бы всё это кончилось! — думал он. — Один бы конец... хотя бы смерть... да поскорее!»
Он чувствовал, как то и дело нервно вздрагивал прижавшийся к нему плечом Мягков. А тогда, когда понтон покачивался, в его спину толкался и каждый раз что-то бурчал ефрейтор Савчук. Другой сосед Рождественцева — Фирсов — как вошёл в понтон, так с тех пор и не обмолвился ни единым словом.
— Степан Иванович! — тихо позвал Рождественцев. — Скажите, страшно вам?
— Нет, барин, чего же! Зачем теперь страх? — также тихо ответил Фирсов. — Мы теперь не свои, а — Божьи.
— Чего вы молчите? Хотя бы словечко...
— Молюсь я, барин. Как же без молитвы можно на такое дело!.. Чу!
Среди темноты на турецком берегу вдруг сверкнул, как далёкая-далёкая звёздочка, огонёк, щёлкнул одиночный ружейный выстрел.
Опять словно шум ветра пронёсся над Дунаем тихий-тихий шёпот:
— Началось!..
Вслед за первым одиночным выстрелом опять, будто далёкие звёздочки, замелькали огоньки. Они то вспыхивали десятками сразу, то хлопали поодиночке. Противная ружейная трескотня всё усиливалась и усиливалась. Очевидно, пока стреляли только ещё одни прибрежные сторожевые посты.
Вдруг с трескотнёй турецких ружей слилось, заглушая её, русское «ура!»... Прошла минута-другая — «ура!» загремело уже в другом месте, потом в третьем... В это время понтон, в котором был Рождественцев, приткнулся к береговой отмели. Не дожидаясь команды, спрыгнули солдатики прямо в воду и побежали по песку.
Было около трёх часов утра...
Первой подошла и высадилась на берег 1-я стрелковая рота. Она не попала в устье Текир-дере. Оказались стрелки несколько выше по течению Дуная. Сперва они беспорядочной толпой сбились под почти отвесной береговой кручей. Но смущение, овладевшее было ими, быстро прошло.
— Не топчись на месте! За мной, ребята! — закричал командовавший ротой штабс-капитан Остапов и, цепляясь за выступы и камни, полез на кручу.
Подсаживая друг друга, карабкались за ним поодиночке его стрелки. Кто был выше, подавал нижнему товарищу руку. Вспомнили о палатках. Там были верёвки. Верхние, утвердившись на каком-нибудь выступе, скидывали верёвки вниз, и товарищи, придерживаясь за них, увереннее карабкались на высоты. У кого были топоры, кирки или что-нибудь из шанцевого инструмента, взбирались, цепляясь им за что попало. Грянуло мощное «ура!»; это стрелки благополучно взобрались на береговую кручу...
— Рассыпься! Двигайся цепью! — командовал Остапов. — Вперёд, к Систову!..
Стрелкам навстречу уже нёсся свинцовый град. Турки совершенно опомнились. Их пули зажужжали, как огромные пчелиные рои. Стреляли турки, не целясь и заботясь только о том, как бы выпустить побольше зарядов в надежде, что в массе пуль многие найдут свою цель. Уже несколько стрелков, обливаясь кровью, корчась в предсмертных судорогах, упали, но остальные, припадая, приподнимаясь и стреляя, все бежали вперёд. Уже повсюду вспыхивало, как пороховые взрывы, то там, то тут «ура!». Вслед за ротой Остапова выбралась на берег сотня пластунов. Словно кошки, сгорбившись, съёжившись, шмыгнули в своих меховых бурках эти молодцы и засели на кручи в полуверсте от берега. Почти у самого устья Текир-дере высадилась 3-я стрелковая рота. Под пулями вскарабкались удальцы на гребень. Их капитан Фок, едва поднявшись на высоту, кинулся на турецкую караулку, возле которой он очутился с несколькими десятками своих людей. «Ура!» русских и отчаянное «алла» турок слились вместе. Несколько минут длился отчаянный рукопашный бой. Турки наконец были выбиты из караулки. Только теперь вспомнили они о сигнальном шесте и в последнюю свою минуту успели поджечь его. Среди сероватой мглы рассвета загорелся раздуваемый ветром огненный столб; со стороны Систова загремели турецкие пушки.
Бой разгорался.
Внизу на реке всё было в полном хаосе. Выезжали на береговую отмель понтоны в разных местах. Солдаты выскакивали на берег и первое время беспомощно топтались на месте. В эти минуты сверху сыпался на них свинцовый град. Всё спуталось, перемешалось. Но всё-таки люди не пребывали в растерянности, они помнили, что им нужно делать, куда идти. По двое, по трое карабкались они на кручи. Передовые гибли, задние стреляли, укрывшись за их телами... и ползли вверх. Люди валились как подкошенные, ещё не добравшись до турок. На глазах Рождественцева мрачный штабс-капитан Ящинский, что-то крикнув своей восходившей роте, вдруг смешно замахал руками, опрокинулся всем корпусом назад и рухнул спиной на острые камни. Сергей в первые мгновения не понял, что с ним. Он равнодушно обошёл Ящинского и со штыком наперевес кинулся вперёд в низину оврага, но которому тихо струился Текир-дере. Справа высился отвесной стеной обрыв, слева берег оврага был отлогий. Отсюда слышались и «ура!», и какой-то гомон. Рождественцев понял, что налево свои, и бросился туда. Какой-то прапорщик, Сергеев, как выяснилось после, громко кричал, зовя за собой роту убитого Ящинского. Сергей, даже не соображая, что это не его рота, примкнул к собиравшимся около смелого прапорщика солдатам. Они не дивились, увидя его среди себя, и Рождественцев не удивился, очутившись между чужими. Солдаты неистово орали и стреляли вперёд, даже не целясь. Через мгновение они очутились на левом скате оврага, возле засевших там своих. Это оказались стрелки Фока. Притулившись кое-где за камнями, они стреляли из своих укрытий по туркам. Раздалась команда, и соединившиеся части с «ура!» ударили на правый окоп в штыки. Напрасно. Турки там оградили себя неприступной стеной из пуль. Русские валились один за другим, не отходя назад, но и не продвигаясь вперёд. К ним кинулась поддержать только что вскочившая в овраг с берега после выхода какая-то рота. Рождественцев разглядел только одно — впереди её был подпоручик Грегора-Швили. Юноше на мгновение припомнилась их встреча в лагере в Бею, ласка, улыбка молодого офицера; ему захотелось ещё раз взглянуть на него, он обернулся в сторону пробежавшей роты и уже не увидел Грегора-Швили. На том месте, где он был за момент до того, кучкой лежали несколько тел, шевелившихся ещё в предсмертных судорогах. Рота же была отброшена, и турки с высоты правого откоса на выбор расстреливали обречённых на смерть людей.