Страница 14 из 33
Я очень удивился, что ко мне подходят с такими пустяками, но тот просил так почтительно, что отказать было нельзя, тем более что лекция намечалась через месяц. Через месяц, сказал я, другое дело, а то сейчас я работаю над диссертацией, и времени у меня нет, а через месяц пожалуйста…[25]
Сразу после ухода просителя Булат забыл о предстоящей лекции: забот хватало, а времени впереди было ещё очень много. Да и на десятидворках он уже научился разговаривать с колхозниками – благодарные и смирные слушатели внимали всему, что ни расскажешь.
Но прошёл месяц, и наступил день, когда за ним приехали сани, чтобы отвезти в Васильевку, в клуб, где уже потихоньку собирались живо интересующиеся частной жизнью Пушкина колхозники. Конечно, подготовиться к лекции так и не удалось. Да и слушатели все незнакомые – Васильевка же, не Шамордино! Хорошо, хоть под рукой оказалась книга «Пушкин в воспоминаниях современников», которую можно было взять с собой и иногда заглядывать в неё в процессе чтения лекции.
Лошадка бежала резво. Страха не было. Замечательная книга покоилась на моих коленях, тяжёленькая, плотненькая такая – источник вдохновения молодого учёного, кладовая успеха, славы…
Клуб был полон. На сцене разместился покрытый скатертью стол, за которым сидел председатель колхоза, рядом стояла кафедра для лектора. Всё было очень торжественно. Председатель сказал вступительное слово и почтительно спросил лектора, много ли тому потребуется времени, чтобы всесторонне осветить частную жизнь Александра Сергеевича, и можно ли рассчитывать, что докладчик уложится часа в полтора.
– Кто его знает, – улыбнулся я, – во всяком случае, буду стараться.
– Да нет, – сказал он, – время у нас есть: сколько нужно, столько и рассказывайте, это я так…
– Ну, может, с полчасика лишнего прихвачу, – пошутил я. – Не взыщите…
Все заулыбались. Контакт был.
Лектор поудобнее устроился за кафедрой, снял с руки часы и положил их перед собой, чтобы, не дай бог, не увлечься и вовремя закруглиться, хотя бы через два часа. Рядом легла и заветная книга, из которой он будет время от времени зачитывать интересные эпизоды. Строго оглядев зал, начал:
– Пушкин – великий русский поэт! – воскликнул я легко, вдохновенно и страстно.
Все со мной были согласны. Глядели на меня, не отводя глаз, как с семейной фотографии.
На этом, собственно, лекцию можно было и заканчивать. Дело в том, что добавить к вышесказанному лектору было нечего. Конечно, если бы он выступал сейчас на десятидворке перед десятком знакомых колхозников, сидя на завалинке и попыхивая папироской, он бы наверняка ещё что-нибудь вспомнил о частной жизни великого поэта… Я прошу простить меня за длинные цитаты, но не могу лишить докладчика права самому рассказать, что было дальше. Пусть хоть теперь выскажется.
Я с ужасом даже сейчас вспоминаю эту минуту: страх охватил меня, страх, которого я не испытывал даже на фронте: о чём говорить дальше? Как увязать то, что следует увязать? Если бы передо мной лежал хотя бы маленький, ничтожный клочок измятой линованной бумаги, и если бы на нём, пусть вкривь и вкось, нелепым почерком, неразборчиво было бы написано, набросано, едва угадывалось бы то, что я вычитал когда-то из этой проклятой книги! Но передо мной была наклонная потёртая доска замечательной кафедры, и на ней лежала молчаливая книга, тяжёлая, словно камень на шее. Я посмотрел на часы – прошло полторы минуты…
Эта лекция принесла много пользы если не слушателям, то уж выступающему точно. Она послужила большим уроком – уроком, которого он недополучил в университете, и сейчас он разом восполнил этот пробел.
Когда я вернулся с фронта и поступил в университет, меня приняли без экзаменов. Тихое восхищённое «ура» сопровождало меня по университетским коридорам. Улыбки и комплименты обволакивали меня и убаюкивали. Стоило мне, например, заявить, что Гоголь – великий русский писатель, как тотчас раздавались аплодисменты в мою честь. В воздухе висело устойчивое мнение, что если молодой человек воевал, значит, он – почти уже филолог. На лекции я ходил редко: всё было как-то некогда. Меня не наказывали. На всех торжественных вечерах я выступал с воспоминаниями о том, как мы воевали, и это шло в зачёт. И главная беда заключалась не в том, что люди, преисполненные радости победы, были чрезмерно снисходительны к одному маленькому представителю победившей армии, а в том, что всё это я принял на свой личный счёт[26].
Конечно, есть здесь определённые преувеличения, здесь Булат Шалвович, наверное, излишне строг к себе, и эта строгость, вероятно, появившаяся после описываемых событий, не является ли главным уроком, полученным им из той лекции?
И ещё одному научил этот случай будущего «выступальщика»: всегда, где бы он ни выходил на аудиторию впоследствии, с ним была шпаргалка, где было написано, какие песни и стихи и в каком порядке он будет исполнять.
А теперь интересующихся подробностями дальнейшего развития событий в сельском клубе отошлём перечитывать рассказ «Частная жизнь Александра Пушкина, или Именительный падеж в творчестве Лермонтова», а сами двинемся дальше, но напоследок ещё хоть на минутку дадим слово нашему любимому лектору:
Собравшиеся молчали. Я посмотрел на часы – прошло две минуты. Кто-то робко кашлянул… О, если бы он раскашлялся как следует и надолго! Бывает же такая форма кашля, когда всё тело сотрясается, лицо багровеет и грохот стоит необычайный. Или, например, начал бы переговариваться с соседом, сказал бы, например, громко: «Вась, а Вась, чего это он там? Пошли домой…» Тут бы я сказал с насмешкой: «Конечно, слушать о Пушкине – пустая трата времени, лучше завалиться на печь…» Или что-нибудь в этом роде. Но в клубе стояла тишина… А ведь мог здесь оказаться кто-нибудь и выпивший. Взял бы и запел… Тут бы я развёл руками и сказал председателю: «Ну, знаете, в такой обстановке не лекцию о великом поэте читать, а молотилку крутить. Я шесть километров ехал сюда по морозу! Вы думаете, это мне нужно? От диссертации время оторвал…» И быстро-быстро сошёл бы со сцены – и в двери!
Рассказ заканчивается тем, как едет лектор обратно в тех же санях, что приезжали за ним, как дорогой переживает свой позор и в сердцах выбрасывает в снег университетский значок, с которым никогда не расставался. Мы не знаем, было ли такое в действительности с автором, скорее нет, значок всё-таки он не выкинул. Можно сказать наверняка, что тогда автор ещё не пересмотрел отношение к своему университетскому диплому и продолжал гордиться высшим образованием. Во всяком случае, на фотографии 1952 года среди преподавателей школы № 5 города Калуги Булат красуется всё с тем же университетским значком. Постепенно, постепенно менялись его мировоззрение и самооценка.
Разумеется, кроме лекций и десятидворок, были и другие формы развлечения. Большим почётом в школе пользовалась художественная самодеятельность. Ставили спектакли, с которыми потом ездили по клубам в разные деревни – в Каменку, в Васильевку, в Курыничи… Участвовали почти все учителя, а в спектакле «Бесприданница» по пьесе Островского одну из главных ролей играл сам директор Солохин.
Вера Яковлевна Кузина:
– У нас самодеятельность была, такие артисты были, прямо куда!.. Особенно когда выборы были, народу собиралось пропасть!
Выборы вообще были чуть ли не главным праздником в деревне. Сани наряжали, дуги разукрашивали, лошадям разноцветные ленты в гриву заплетали, танцы, частушки, хороводы до утра… Все веселились – и стар и млад.
Булат, кроме того, говорят, со своими учениками сочинял и разыгрывал какие-то сценки, сам пел. А ещё зимой они всем классом ходили на лыжах, довольно далеко, за десять километров. Бывшая ученица Анна Гостева вспоминает, как на привале Окуджава угощал всех взятым из дома провиантом – салом с хлебом.
25
Окуджава Б. Частная жизнь Александра Пушкина, или Именительный падеж в творчестве Лермонтова.
26
Окуджава Б. Частная жизнь Александра Пушкина, или Именительный падеж в творчестве Лермонтова.