Страница 8 из 9
– Нет никого, кто знал бы мою сестру лучше меня, и могу сказать, без страха быть пойманным на лжи, что, если она отдаст себя по доброй воле мужчине, то со всеми причандалами.
Томас Рупер подался вперед, упершись локтями в колена, но не закурив; Асаф Скантли последовал его примеру. Таким образом они сидели, не произнося ни слова, минут десять.
Асаф и в самом деле был человеком, больше работавшим головой, чем руками. Он был неумелым, но далеко не дураком, в чем его сестра убедилась вскоре после того, как попросила его переселиться к ней. Она сделала это вовсе не потому, что ей в доме был нужен мужчина; два или три года она прожила одна и не чувствовала необходимости иметь дома такое приобретение. Но она слышала, что Асаф живет в крайне некомфортных условиях, и пригласила его пожить у себя, заботясь исключительно о его благополучии. Такое переселение стало благом для него, но никак не для нее. Она всегда знала, что голова у Асафа работает как надо; но только теперь она обнаружила, что он использует ее таким образом, чтобы заставить других людей что-то делать вместо себя.
– А здесь, у нас, никто не засматривается на твою сестру? – вдруг спросил Томас.
– Ни одна живая душа, – сказал Асаф, – за исключением женщин, женатых мужчин и детей. И это всегда было для меня удивительно; если ворота дома распахнуты настежь и ждут хозяина, то почему он так долго не является?
– Хорошо, – сказал мистер Руперт. – Я об этом подумаю.
– Подумай, – Асаф потер колени ладонями. – Подумай хорошенько. Только ты мне вот что скажи, Томас Рупер, если дело выгорит и ты получишь Мариэтту, то как поступишь со мной?
– С тобой? – удивился тот. – А почему я должен с тобой что-то сделать?
– Хорошенькое дело, – сказал Асаф. – Ты получаешь из моих рук Мариэтту с ее полутора тысячами годовых – меня не удивило бы, если бы оказалось тысяча восемьсот – ее дом, ее сад, скотину, поле, мебель, в прекрасном состоянии, без единой царапины, ты получаешь ее, поскольку это я предложил ее тебе, а также потому, что держу твою сторону. И теперь я хочу узнать, что ты собираешься сделать для меня?
– А что бы ты хотел? – в свою очередь, спросил Томас.
– Первое, что я хочу, – сказал Асаф, – это хорошую одежду. Ту, которая на мне, стыдно надевать.
– Это ты правду сказал, – пробормотал мистер Рупер. – Удивляюсь, как это твоя сестра позволяет тебе в таком виде выходить из дома. Но что ты имеешь в виду, говоря об одежде – тебе летнюю или зимнюю?
– Зимнюю, – без колебаний ответил Асаф. – Летняя мне не нужна. А когда я говорю одежда, то имею в виду и обувь, и шляпу, и нижнее белье.
Мистер Рупер засопел.
– Удивляюсь, почему ты не сказал про пальто, – заметил он.
– Что значит – не сказал? – ответил Асаф. – Зимняя одежда – это та, в которой ты можешь выйти на улицу зимой, не исключая ничего.
Мистер Рупер ухмыльнулся.
– Может быть, ты хочешь что-нибудь еще? – спросил он.
– Да, – без промедления ответил Асаф, – разумеется. Я хочу зонтик.
– Из хлопка, или из шелка?
Асаф заколебался. Никогда в жизни он не держал в руках шелковый зонтик. Но побоялся запросить слишком много, и ответил:
– Я хочу хороший прочный зонтик из клетчатой бумажной ткани.
Мистер Рупер кивнул.
– Хорошо, – сказал он. – Это все?
– Нет, – ответил Асаф. – Не все. Существует еще одна вещь, которую я хотел бы получить: это словарь.
Его собеседник поднялся на ноги.
– Честное слово! – воскликнул он. – Никогда прежде мне не доводилось слышать о человеке, который бы сватал свою сестру за словарь! Во имя Господа, зачем он тебе нужен?
– Очень нужен, – сказал Асаф. – Я хочу иметь словарь уже более десяти лет. Если бы у меня был словарь, я мог бы использовать свою голову так, как не могу использовать сейчас. В ее доме много книг, но нет словаря. Если бы он там был, то и я был бы сейчас совсем другим человеком, и Мариэтта не желала бы видеть в доме какого-нибудь другого мужчину, кроме меня.
Мистер Рупер стоял, уставившись в землю; Асаф, также поднявшийся, ожидал, когда тот заговорит.
– Ты хваткий человек, Асаф, – сказал Томас. – Но вот еще, что я хотел бы знать: если я дам тебе твою одежду, то ты хотел бы получить ее до того, как она выйдет замуж?
– Да, – ответил Асаф. – Если мне суждено присутствовать на свадьбе, я должен сначала получить ее.
Мистер Рупер слегка покачал головой.
– Пока подносишь чашку к губам, многое может измениться, – заметил он.
– Это верно, – сказал Асаф. – Но есть разные чашки и разные губы. Кроме того, я должен выглядеть подобающим образом – это естественно, если учитывать, что я твой друг и ее брат, – разве тебе самому не хотелось бы этого? Рассуди сам, Томас.
– Это меня поражает, – ответил тот, – насколько одежда преображает человека; но, посмотрим. Скажи мне еще вот что, Асаф, – внезапно спросил он, – а каково мнение миссис Хаймс относительно трубки?
Этот вопрос застал врасплох и напугал Асафа. Он знал, что его сестра терпеть не может табака, и что Рупер был заядлым курильщиком.
– Это зависит, – сказал он, – от сорта табака. Я не хочу сказать, что Мариэтта спокойно относится к тому табаку, который курю я. Но я не богат, и не могу позволить себе покупать что-то дорогое. Но если дело обстоит таким образом, что мужчина будет пользоваться дорогой трубкой, и курить лучший табак из Вирджинии или Северной Каролины, какие могут себе позволить только состоятельные люди…
В этот самый момент со стороны дома раздался женский голос, негромкий, но ясно и отчетливо слышимый, произнесший:
– Асаф!
Это слово породило в мистере Рупере нежное трепетное чувство, какое, как ему казалось, он никогда не испытывал прежде. Оно показалось ему провозвестником ожидающего его блаженства. Он не был сентиментальным человеком, но в это самое мгновение вдруг представил себя, в одиночестве стоящего под этим самым каштаном, и услышал голос, произносящий:
– Томас!
На Асафа же голос произвел совсем иное воздействие. С одной стороны, он был избавлен от необходимости давать пояснения по поводу табачного вопроса, и это было хорошо; с другой – он знал, что чем-то провинился, и это было плохо.
Мысли мистера Рупера вернулись к таверне.
«То, что Асаф Скантли, – сказал он сам себе, – потребовал одежду, в этом нет ничего предосудительного. Если бы не он, то, должен признаться, я бы никогда не задумался о женитьбе на его сестре; по крайней мере, пока Макджимсли арендует мой дом, ну а потом, – потом, наверное, было бы уже поздно».
Мариэтта Хаймс обладала нежным голосом, таким же внешним видом и манерой поведения, свидетельствовавшей о мягкости характера; но за этой мягкой внешностью скрывалась твердая воля. Асаф не многое знал о ее характере, поскольку та выросла и вышла замуж; когда она пригласила его к себе жить, он думал, что в значительной степени будет предоставлен сам себе. Прошло время, и он вынужден был полностью изменить свое мнение.
Миссис Хаймс была среднего роста, лицо у нее было милое, а фигура – склонной к полноте. Ее темные волосы, среди которых не было ни одного седого, плавно ниспадали по обе стороны лица, а ее одежда, обычно одноцветная, крайне аккуратная. На самом деле, все в доме было чрезвычайно аккуратно, за исключением Асафа.
Она хлопотала в маленькой светлой столовой, выходившей окнами на цветник, и, готовясь к ужину, ставила на стол тарелки, блюда, чашки и приборы с такой тщательностью и точностью, словно какой-нибудь инженер перед тем отметил на скатерти свое место для каждого предмета.
Закончив свою работу, она точно так же аккуратно поставила стулья; мягкая улыбка, – результат мыслей, занимавших ее в течение последнего получаса – появилась на лице. Она прошла через кухню, взглянула на плиту – не закипает ли чайник? – и, выйдя через заднюю дверь, направилась к сараю, где ее брат колол дрова на щепу.
– Асаф, – сказала миссис Хаймс, – если я дам тебе хороший костюм, то ты пообещаешь мне, что никогда не закуришь, когда он будет на тебе надет?