Чудовище

- Умоляю вас, господин переводчик, - сказала она, скажите ему... Мать умоляет его защищаться, ради нее, ради чести нашей фамилии, ради памяти отца... Мать прощает ему безразличие, что он выказывал по отношению к ней с самого раннего детства... Умоляю тебя, Жак, сын мой, подай знак, все равно какой! Просто протяни ко мне руки...

- Отвечает ли подсудимый? - спросил председатель суда у переводчика.

- Нет, господин председатель.

- Суд благодарит вас, мадам...

Судебные исполнители буквально унесли Симону Вотье, провожаемую взглядами публики.

Даниелла разглядывала подсудимого, не в силах оторвать от него глаз, будто завороженная этим чудищем с ничего не выражающим взглядом. Она спрашивала себя, мог ли Вотье, хоть в краткий миг своего существования, проявить человечность и показаться кому-либо симпатичным. И в самом деле, девушке было нелегко разобраться в переплетении противоречивых чувств, которые внушал ей подсудимый.

Внешность нового свидетеля была весьма необычной. Высокого роста, сутуловатый, он был закутан в сутану, полы которой, расходясь книзу, открывали взору концы штанин и огромные черные башмаки с окованными железом квадратными носами. Единственным светлым пятном на этом черном одеянии были голубые брыжи. Венчик седых волос обрамлял румяное, в красных прожилках лицо, на котором выделялась пара глаз стального цвета. Весь его облик дышал доброжелательностью и застенчивостью, и с первого взгляда можно было понять: этот старец принадлежит к разряду тех прекраснодушных существ, что склонны с самого детства видеть вокруг себя только хорошие стороны людей и явлений и закрывать глаза на их изнанку. Неловкий, с принужденным видом стоял он подле решетки и, не зная, куда девать свои большие крестьянские руки, вертел в них черную фетровую треуголку:

- Ивон Роделек, родился третьего октября 1875 года в Кимпере, директор Института святого Иосифа в Санаке.

- Господин Роделек, расскажите суду о своем воспитаннике Жаке Вотье.

- Семнадцать лет тому назад я приехал за ним в Париж, чтобы увезти в Санак. Жака я нашел в его комнате, окна которой выходили во внутренний дворик. Когда я вошел туда, он сидел за столом: единственным проявлением жизни были лихорадочные движения рук - они беспрестанно поворачивали лежавшую на столе тряпичную куклу. Пальцы пробегали по очертаниям игрушки с жадностью, которую, казалось, никогда не удастся насытить... Прямо перед ним сидела девочка чуть старше его, малышка Соланж, и ее выразительный взгляд был прикован к замкнутому лицу Жака, будто стремясь вырвать у него тайну. С первой же встречи мне показалось, что все нежные словечки, которыми Жака когда-либо награждали, сходили только с дрожащих губ Соланж. Его же губы оставались безжизненными. Это придавало ему облик звереныша. Комната была небольшой, но очень чистенькой: я понял, что Соланж заботливо поддерживает в ней порядок. Несчастный мальчуган также имел опрятный вид: на его школьном костюмчике не было ни пятнышка. Лицо и руки его были чисто вымыты.

Я сел за стол между двумя детьми, чтобы поближе рассмотреть малыша... Вначале я попытался раздвинуть его сомкнутые веки, однако при прикосновении моих рук он вздрогнул и резко отстранился, издав ворчание. Но я не отставал, и его недовольство перешло в необузданный гнев: он вцепился руками в крышку стола, затопал ногами, его сотрясала нервная дрожь... Девочка пришла мне на помощь, приложив свои маленькие пухлые ручки к лицу Жака и принявшись его гладить. Это прикосновение возымело самое благотворное действие на ее товарища: он моментально успокоился... По всему было видно, что она очень любит Жака. Я спросил у девочки: "Он тебя любит?" "Не знаю, - с грустью ответила она; - Он же не может сказать мне об этом ". Тогда я объяснил Соланж, что настанет день, когда ее друг сумеет выразить свои мысли и чувства, и добавил: "Тебе приятно будет услышать, как Жак говорит, что ты его лучшая подруга?" "Зачем вы говорите о том, чего не может быть? - с грустью ответила девочка. - Что верно, то верно: он относится ко мне лучше, чем ко всем другим. Он не любит, чтобы кто-нибудь другой гладил его по лицу". "Даже его мама?" "Даже она", - понурясь, ответила Соланж. Испугавшись, что проговорилась, она недоверчиво спросила:

- А вы кто, месье?

- Я? Просто отец большой семьи. У меня триста детей!

- И вы их всех любите?

- Ну да!

Маленькая Соланж, видимо решив, что мне можно довериться, принялась объяснять, как она сумела научить Жака уйме всяких вещей и как им удается очень хорошо понимать друг друга.

- Они все считают Жака чокнутым. Это неправда! Я-то знаю, что он очень сообразительный!

- Как тебе удалось это узнать?

- Мне помогла Фланелька...

- Кто такая Фланелька? - удивленно спросил я.

- Моя кукла. У него не было никаких игрушек, вообще ничего, чем он мог бы заняться...

- Значит, ты больше не играешь со своей куклой?

- Мне больше нравится играть с Жаком. Это важнее: ведь больше никто не хочет с ним играть... Я даю ему куклу, а потом время от времени забираю ее назад... Он очень привязан к Фланельке: когда хочет с ней поиграть, просит у меня. Для этого я придумала такой знак: он нажимает указательным пальцем мне на ладонь правой руки. Это означает: "Дай куклу", - и я даю. Когда я хочу, чтобы он вернул куклу, подаю ему точно такой же знак.

- Как тебе пришла в голову мысль общаться знаками?

- Однажды утром я в первый раз дала ему Фланельку, а перед обедом забрала. Он разозлился, бросился на пол и стал рычать. Пришлось куклу вернуть. Некоторое время он подержал ее в руках, и я снова забрала, но при этом подала такой знак. Он снова рассвирепел, но я вернула Фланельку только после того, как он догадался подать мне такой же знак.

- Чему ты еще его научила?

- Просить любимые кушанья... Моя мама готовит их тайком от его родителей: они не любят, когда его балуют.

- А кто твоя мама?

- Служанка у госпожи Вотье.

- Знаешь, малышка, ты была бы для меня очень ценной помощницей в Санаке!

- Так вы живете не в Париже?

- Нет. И я приехал за Жаком, чтобы увезти его туда.

- Вы что, забираете Жака? - спросила она, приходя в отчаяние.